поправился – и вот опять начал таять. За месяц, лишившись и аппетита, и сна, я похудел на четырнадцать килограммов. И теперь уж не только знакомые обращали на это внимание, но и почти посторонние люди говорили мне:
– Доктор, а вам самому не пора ли обследоваться? Вид у вас что-то, простите, совсем не цветущий…
Да, цветущим его было трудно назвать. Под глазами темнели круги, щеки обвисли бульдожьими складками, и одежда болталась на мне, как на вешалке.
Обследоваться, конечно, я и думать не думал. К чему? Сам я свою болезнь знал – вот только сегодня повстречал ее дважды, в приемном покое и в лаборатории, – а официальная медицина за болезнь это тяжкое состояние не признавала. Зато народ, тот давно выставил мне диагноз. «Он по ней сохнет», – так он называл это, и точней этих слов трудно было найти.
В угаре прошел почти месяц. Неожиданно мне позвонили из лаборатории по диагностике СПИДа и попросили сдать кровь повторно.
– А что такое? – спросил я.
– Знаете, доктор, – прозвучал в трубке сквозь фонящие гулы и треск женский голос, – у нас партия реактивов оказалась просрочена, и мы многих просим прийти на повторный анализ.
– Ладно, зайду, – буркнул я и в сердцах бросил трубку.
Странно, но я тогда не заподозрил ничего особенного. Заехал в лабораторию, сдал кровь повторно и выбросил это из головы.
Через несколько дней мне позвонили опять, и та же самая девушка тихим голосом, едва слышным из-за помех, попросила меня, не откладывая, приехать к ним в лабораторию.
– Мне что, больше нечего делать? – заорал я в трещавшую трубку. – У меня сегодня две операции!
– Доктор, это очень серьезно, – ответили мне, и потом побежали короткие, как бы тоже растерянные, гудки.
Конечно, когда я, на такси, снова ехал в лабораторию, примерно себе представлял, о чем может быть разговор. Видимо, у меня нашли антитела к ВИЧ, и теперь меня ожидало, как говорил городничий у Гоголя, пренеприятнейшее известие. Но, странное дело, пока такси везло меня по нарядному майскому городу – готовились праздновать День Победы, – я не испытывал никаких особенных чувств. Может, вымотался в операционной, или сказалась бессонная ночь, а скорее всего, я так устал от переживаний последнего месяца, что не мог ни на что реагировать живо. Я тупо разглядывал улицы, по которым мы ехали, и тупо слушал какую-то итальянскую песню, что доносилась из автомобильного радио.
На светофоре притормозили, и мое внимание привлекла пара бомжей, рывшихся в мусорном баке. Они доставали старую обувь, бутылки, какую-то рвань. Эти два оборванца копошились так весело, так увлеченно, как будто сроду не знали занятия лучше, чем это. Один из бомжей – бородатый, лохматый – даже помахал мне рукой: давай, мол, сюда, здесь добра на всех хватит! Меня всего передернуло, я отвернулся. Но, когда мы поехали дальше, эта пара веселых бомжей не выходила у меня из головы.
На двери кабинета заведующей лабораторией висела табличка: «Ивлева О. П.» Миловидная женщина лет сорока, сидевшая за большим столом с телефонами, видимо, знала меня – потому что она тотчас встала, когда я вошел.
– Здравствуйте, Григорий Александрович, – протянула она мне горячую тонкую руку. – Вы меня не помните?
– Лицо ваше помню, а где мы встречались – увы…
– Вы маму мою оперировали, лет уж пятнадцать назад: у нее был рак желудка. И, знаете, мама жива до сих пор!
– Что ж, очень рад.
– Да вы садитесь, пожалуйста…
Я сел к столу. На доктора Ивлеву было жалко смотреть. Она растерянно перебирала лежащие на столе бумажки, она то краснела, то вдруг бледнела и никак не решалась заговорить. Что ж, надо было ей помогать.
– Да вы не волнуйтесь, – улыбнулся я ей, и улыбка, как это ни странно, далась мне легко. – Я ведь примерно себе представляю, о чем вы хотите сказать. Видимо, у меня нашли антитела к ВИЧ?
Доктор Ивлева судорожно кивнула.
– Да не волнуйтесь вы так, ради бога! – утешал я ее. – Ну, с кем не бывает – дело, как говорится, житейское…
Удивительно, до чего я спокойно, легко это все говорил – даже вдруг рассмеялся. Ивлева с недоумением уставилась на меня. Может быть, она думала: я не в себе, раз способен смеяться в такую минуту?
Но я в самом деле испытывал странное облегчение. То угарное, дымное, злое, что томило меня все последние дни и недели, – оно, наконец, было названо, и в душе у меня как-то вдруг посветлело. «Так это болезнь! – думал я почти с радостью. – Стало быть, все дело в вирусе? Поэтому я и худею, поэтому у меня дрожат руки, а по ночам бьет озноб…»
Доктор Ивлева все не могла прийти в себя от изумления.
– Григорий Александрович, вы… Да вы сами не понимаете, какой вы человек! – заговорила она, когда наконец обрела дар речи. – Я поднимала в архиве истории, я все знаю. Ведь вы, можно сказать, совершили подвиг: спасали раненого, а сами…
– Ради Бога, оставьте: какой там подвиг! – махнул я рукой. – Сам, дурак, проткнул себе палец иглой – вот и весь героизм. Да и было б, кого там спасать: наркоман, уголовник, пародия на человека…
Но Ивлева продолжала смотреть на меня, как на икону.
– Знаете, доктор, – сказала она сдавленным голосом. – Я и не знала, что такие люди бывают. Я про таких только в книжках читала…
Из ее карих глаз неожиданно потекли слезы. Пожав плечами, я встал, попрощался и вышел, оставив за дверью плачущего врача.
XVIII
Вышел-то я из лаборатории бодро, даже молодцевато, и зашагал домой резво, но чем ближе был дом, тем растерянней я становился.
«Что же делать?» – крутилась одна неотвязная мысль. Как мне теперь было жить вместе с внучкой, невесткой и сыном? Я, конечно, читал, что ВИЧ бытовыми путями вроде бы не передается, но это вот самое «вроде бы» и пугало меня. Одно дело – о чем-то знать и читать, и совершенно другое – когда вероятная эта опасность касается близких людей.
Больше всего я боялся за Машеньку, внучку. Как я смогу играть с ней, ее обнимать, когда знаю, что моя кровь полна вирусов неизлечимой болезни? Вдруг эти вирусы как-то окажутся в воздухе, что я выдыхаю, окажутся на моей
