чужого сочувствия, охов да ахов, что я просто-напросто написал заявление на месячный отпуск, отнес его в отдел кадров, а все остальное отложил на потом. Уволиться, думал я, дело нехитрое – с этим как раз можно и не спешить.
Уходил из больницы среди бела дня, в непривычное время. Отойдя на полсотни шагов, оглянулся. Да, вот на этих семи этажах прошла вся моя жизнь – без двух месяцев двадцать пять лет, – и, похоже, сюда я уже не вернусь… А вон там, на втором этаже, третье слева, окно моего кабинета: там начинался когда-то наш с Ольгой роман. «Что ж, уже то хорошо, – думал я, – что не придется теперь встречать Ольгу: все-таки будет полегче…»
Я решил выбить себе инвалидность. Кто знает, сколько я еще протяну? И не сидеть же все это время на шее родных, у которых и так-то в кармане, как говорится, вошь на аркане? Неужели же мне, да еще пострадавшему на работе, не выплатят жалких грошей?
И началось обиванье порогов. Эти недели хождений по кабинетам чиновников я до сих пор не могу вспомнить без зубовного скрежета. Собрав кой-какие бумаги – главной из них была справка о том, что я ВИЧ-инфицирован, – я пошел по инстанциям (вот же мерзкое слово!).
Чувствовал я себя плохо. Приступы головной боли доводили меня до того, что я смутно, в каких-то багровых и фиолетовых пятнах, воспринимал окружающее. И вот, казалось бы, если ты видишь, что человеку так худо, и знаешь к тому же, что он пострадал на работе, выполняя, простите за пафос, свой долг, то надо стараться как можно быстрее исполнить формальности, дать ему, бедолаге, его горький предсмертный кусок – да и пусть он себе помирает тихонько в укромном углу.
Но думал я так оттого, что был слишком наивен и прожил жизнь в окружении порядочных большей частью людей. А вот мир чиновников, в который я по нужде окунулся, был мне еще незнаком. Я не помню уже ни фамилий, ни лиц, ни названий комиссий, отделов и служб, по которым меня гоняли, – зато помню чувство собственного бессилия и недоумения, сопровождавшее эти недели мытарств.
Отвращение вызывал один вид этих длинных, коврами застеленных коридоров, вид секретарш по приемным, которые, поджав губки, сосредоточенно тыкали пальчиками в клавиатуру компьютеров, а на тебя самого, на живого еще человека, избегали смотреть; раздражал блеск золоченых табличек на черных дверях, раздражал ровный гул кондиционеров – к нам-то, в операционные, небось не догадались поставить такие! – раздражал вид сытых охранников – интересно, что за драгоценности они здесь охраняли? – раздражало меня почти все, что я видел в чиновничьем мире.
Мое дело вязло, как лошадь в болоте. Бесило то, что никто ничего не решал окончательно – твердо сказать «да» или «нет» чиновники были, по-видимому, неспособны, – и все погружалось в трясину бесчисленных ссылок, согласований и уточняющих справок. Мне бы хоть знать, от кого все зависит, и поговорить с ним по-человечески – но я был окружен, как казалось, не людьми, а какими-то нетями, призрачными тенями; а то, что призраки эти носили хорошие костюмы и благоухали дорогими одеколонами (уж в этом-то я разбирался), нисколько не делало их людьми. Я даже перестал их различать: казалось, что в каждом очередном кабинете меня встречает то же самое вежливо улыбающееся лицо. Глядя невинными глазками, это лицо произносит:
– Видите ли, э… Григорий Алексеевич. Простите, Александрович… Вы не представили некоторых бумаг.
– Это каких же?
– Ну вот, например, я не вижу акта расследования случая производственного травматизма. Ведь вы в заявлении пишете, что руку поранили на операции?
– Да.
– А есть ли об этом запись в соответствующем журнале? По инструкции вы обязаны сделать отметку в журнале производственного травматизма, снять показания свидетелей и направить три рапорта: нам, главврачу и в центр санэпиднадзора.
– Вы шутите: до того ли нам было? И потом, кто же знал, что этот раненый ВИЧ-инфицирован? Привезли полумертвого, с ножом в животе – надо было спасать…
– Я все понимаю. – Улыбка чиновника делалась слаще и шире. – Но у нас есть инструкции, и мы их должны выполнять. Где у меня основания считать вас заразившимся именно на работе? Я их не вижу…
И эта тля показывала мне свои розовые ладошки: видите, мол, они совершенно пусты! Это уж я потом догадался, что он, скорее всего, намекал на взятку, но тогда, с помутившимся взглядом и с болью в висках, я мог только схватить со стола ненавистную мне самому кипу справок да в сердцах хлопнуть дверью.
Иногда мне казалось, что в этом чиновничьем мире все нереально. Словно все мне мерещится – и холеные морды чиновников, и капризные мордочки их секретарш, и все эти папки, компьютеры, кресла и телефоны – и стоит лишь сделать какой-то решительный жест, чтобы вся эта нечисть исчезла…
Возникло еще одно затруднение. Лицензия нашей больницы на тот момент оказалась просрочена, и мы не имели формального права ни оперировать, ни принимать больных, ни вообще что-либо делать. Я поначалу никак не мог взять в толк, какое отношение имеет просроченная лицензия больницы к моему личному делу – а чиновники снисходительно, словно ребенку, пытались мне это растолковать.
– Видите ли, Григорий, э… Александрович, – вежливо говорили мне в очередном кабинете. – Если у больницы нет лицензии, то все, что в ней происходит, является незаконным, как бы неофициальным. Вы согласны со мной?
– Ну, положим. И что?
– А то, что, пока больница не получит лицензии, вашему делу не будет дан ход. И то затрудняюсь сказать, сможет ли эта лицензия иметь обратную силу. То есть подтвердит ли она, так сказать, задним числом то, что с вами случилось?
Я смотрел на чиновника тупо, как баран на новые ворота. К тому же и голова начинала болеть все сильнее – я с трудом понимал даже то, где сейчас нахожусь.
– Ну как вам, уважаемый, объяснить? – лился сахарный голос чиновника. – Понимаете, если подходить к делу формально – а ведь мы, чиновники, люди формальные, – то той операции, на которой, как вы утверждаете, вы заразились – ее как бы не было.
– То есть как это не было?!
– А вот так! – Чиновник уже начинал раздражаться. – Операции не было, и никакого – вы только поймите меня – заражения как бы не было тоже.
– Может быть,
