и меня самого тоже нет?
И чиновник вдруг расплывался в широкой улыбке, как бы радуясь моей проницательности:
– Вы совершенно верно уловили суть дела! Вас тоже как будто бы нет – ну, в известном, конечно же, смысле…
Более я не мог себя сдерживать. Я вскочил и, весь дрожа, захрипел:
– Меня – нет?! Это вас, пидоров, нет – это вы, бесово племя, не существуете!
Я потянулся, чтоб ухватить эту сволочь за галстук, но промахнулся. Как сквозь мираж, мой кулак пролетел сквозь нечетко маячивший контур испуганного лица – и сшиб со стола телефон. Чиновник, отскочивший к окну, побледнел – его лицо почти слилось по цвету со светло-серым костюмом – и мне показалось, что он вот-вот растворится, исчезнет…
Торопясь, пока он не растаял совсем, я шагнул к нему и наотмашь, от всего сердца съездил-таки этой гниде по физиономии! Куда он пропал, я не помню: может быть, закатился под стол?
Зато помню, что секретарша, вбежавшая на шум в кабинет, так присела и так растопырила руки, как будто ловила здесь курицу. Я показал ей кулак – заверещав, эта дура отпрыгнула – и быстро пошел коридором, с трудом вспоминая, где выход. Охранник у двери остался сидеть, словно впаянный в кресло – он лишь проводил меня округлившимися глазами, – и я наконец смог глотнуть свежего воздуха.
Лишь прошагав три-четыре квартала, я чуть остыл. «Что б вы все передохли!» – бормотал я в сердцах, и прохожие удивленно оглядывались на меня.
Часа полтора я бесцельно шатался по городу и никак не мог решить, что мне делать. «Вот еще будет весело, если эта скотина заявит в милицию, – вспоминал я недавний дебош. – Помирать-то, понятное дело, придется – но чтоб перед смертью кормить вшей в предвариловке? Вот уж чего не хочу… Или в психушку законопатят – тоже радости мало». Я попал в беспощадные тиски: что ни сделай я, как ни повернись – мне становилось лишь только теснее и хуже. Выхода не было, кроме, может быть, смерти. Получалось, я всем мешаю, я везде лишний – и, если б я вдруг исчез, все вокруг облегченно б вздохнули.
Зашел в кафе, что попалось мне на пути, выпил водки – дышать стало полегче. И вот тут – может, хмель подсказал эту мысль? – я подумал: «А что, если съездить к Ивану, в Москву? Он же все-таки спец в этом деле: вдруг поможет? А если лекарства еще не нашли, так, может, хоть испытания препаратов на мне проведут? Чем зря пропадать – послужу напоследок родной медицине…»
Я решил ехать, не откладывая и никого о поездке не предупреждая. И правильно, как оказалось, решил: когда я с наспех собранной сумкой отходил от подъезда – к дому подкатил милицейский уазик. «Это за мной, – догадался я. – Только теперь вы, ребята, хрен меня остановите…»
Трое омоновцев, застучав коваными башмаками и придерживая на плечах «калаши», забежали в подъезд – а я зашагал на вокзал проходными дворами. «Надо же, – думал я. – Ты теперь, Гришка, как бешеный волк: на тебя уже и облаву устроили!»
Но тогда я и думать не думал, какой долгой окажется эта облава.
XX
Билетов на фирменный поезд не оказалось, и я решил добираться до Москвы электричками. Этот путь был подольше, с двумя пересадками, но, с другой стороны, куда мне было спешить?
Усевшись к окну в последнем полупустом вагоне, я поглядывал на перрон с опасением: вдруг милиция сможет настичь меня здесь? И только когда вагон тронулся и поплыл мимо будок, пакгаузов, стрелок, я вздохнул облегченно. Теперь-то уж точно никто меня не догонит, потому что ни одна душа в мире не знает, куда я отправился.
Электричка все дальше уносила меня от знакомых мест, ото всей прошлой жизни – даже, кажется, от меня самого, каким я был раньше, – и с каждой минутой мне делалось легче. Колеса вагона стучали ритмично: возможно, что именно этот ритмический стук исцелял от мучительной боли в висках. Через двадцать минут, безо всяких таблеток, головная боль стихла, и я мог спокойно, расслабясь, смотреть в заоконные сумерки.
«Надо же, как хорошо… – удивлялся я. – Быть может, все дело в том, что я нахожусь в пути? Из одних мест, где мне было плохо, уехал, до других, где, наверное, будет не легче, – еще не добрался. Меня пока нет нигде – вот в чем, наверное, штука…»
Я опустил стекло, и живой теплый воздух ворвался в вагон. Я жадно глотал его и не мог надышаться. А глаза отдыхали на быстро сгустившейся тьме, что плыла за окном. В ней проплывали огни деревень и поселков: они то пропадали за лесопосадками, то вновь появлялись, мерцали. «Наверное, там, где огни, – хорошо… – думал я, прижимая горячий свой лоб к напряженно дрожащей прохладе стекла. – Везде хорошо, где нас нет. Или наоборот: если нас нет – то везде хорошо?»
А потом я заснул. Тяжкий день так меня измотал, что мне не мешала ни неудобная поза, ни дрожь стекла под виском, ни сильная качка хвостового вагона. Кажется, смог бы заснуть и на пыточной дыбе – до того я устал за последнее время.
Но сон был тревожен: мне снилась погоня. Я убегал от кого-то по бесконечному коридору – все ближе и ближе был настигающий топот, – и все очевиднее было, что мне не спастись. Впереди был тупик с водянисто мерцавшим окном. И я догадался: надо прыгать в окно! Прыжок – и погоня отстала, а я, наслаждаясь покоем, поплыл в невесомости тьмы…
Когда я очнулся, вагон был пустым. Только в дальнем углу сидела компания: трое парней в черных кожаных куртках. Бляхи, пуговицы, заклепки их курток блестели, как чешуя; блестели и черепа этих бритых парней.
Вот они, все втроем, закурили. По вагону поплыл синеватый и едкий клубящийся дым. Мне эти трое, курившие в дальнем углу, почему-то казались единым, о трех головах, существом: так одинаковы были их куртки и черепа в жирных кожаных складках; они даже затягивались и выпускали дым из ноздрей как-то враз, шестью синеватыми струями одновременно.
И слаженность жестов, и дым, что окутывал их, и чешуйчатый блеск черных курток и, главное, полная их бессловесность – все это пугало даже меня, человека неробкого.
А когда эта троица встала и, чадя синим дымом, неспешно пошла по вагону – две головы
