между жизнью и смертью.
Инстинкт подсказал, что не стоит идти к многолюдному, полному милиционеров вокзалу. Не то чтобы я их боялся, но я догадывался, что люди в форме, все эти охранники и ревизоры, таможенники и милиционеры – враги тому чувству покоя и счастья, которое жило во мне. Так дикие звери, наверное, чуют, где им угрожает опасность, и стремятся ее избежать.
Взобравшись на переходной мост, я увидел вокзальную площадь. Там тасовались машины и двигались люди – маленькие, как муравьи. Чуть поодаль был сквер: чахлый, мусорный, пыльный. За деревцами и лавками сквера тянулся пустырь.
«Где же прилечь отдохнуть? – думал я, озирая все это сверху. – Может, на лавочке в сквере?»
Вблизи привокзальная площадь оказалась еще ничтожнее, чем виделась сверху. Кусты желтой акации тени почти не давали, а вытоптанная земля была вся забросана мусором, битым стеклом и окурками. Но мне было не до капризов: завалившись под рыжий штакетник, в его полосатую тень, я заснул почти в ту же секунду, как лег.
Спал, наверное, долго: потому что, когда я очнулся, солнце светило уже с другой стороны, и я оказался на самом припеке. На четвереньках я переполз в тень чахлой акации, полежал там ничком, шевеля головой, разминая затекшую шею, и осмотрелся.
Пока спал, по скамьям и по пыльным газонам расселись цыганки. Их было не менее дюжины – да еще дюжина неугомонных, босых, голозадых детей копошилась вокруг матерей.
Вот молодая цыганка, вывалив смуглую грудь из глубокого выреза кофты, сунула мятый сосок лежащему на ее коленях младенцу – тот жадно зачмокал, – а сама тут же, казалось, забыла о нем. Оживленно о чем-то болтая с подругами, хохоча, она закурила, окутав себя и ребенка сиреневым дымом.
Вот другая цыганка, постарше, отойдя чуть в сторонку, поддернула юбки, присела – и тотчас раздалось тугое журчанье струи. Цыганки вели себя так раскованно, вольно, как будто единственной целью их было ничем не нарушить естественный ход своей жизни. «Вот так бы и мне, – думал я. – Пожить хоть последние дни на свободе – как эти цыганки…»
Одна из них порывисто встала и стремительно-легкой походкой направилась в мою сторону. Ее пестрые юбки взметали пыль.
– А я тебя помню! – засмеялась она, наклонившись и посмотрев мне в глаза. – Я ж тебе говорила, что наша судьба – это бешеный волк!
Я тоже помнил, что где-то видел ее – но только не помнил, где именно.
– Потрепало, однако, тебя… – задумчиво проговорила цыганка. – Но ничего, ты мужик сильный, терпи. А пока подкрепись!
Запустив руку в сумку, висевшую у нее на плече, цыганка достала большой ломоть черного хлеба и протянула мне.
– Ешь! – приказала она. – Помирать тебе еще рано.
Я хотел что-то спросить, но цыганка уже удалялась.
И я жадно, давясь, стал кусать хлеб, вкуснее которого, кажется, не ел ничего в жизни.
XXIII
Так я превратился в железнодорожного нищего.
В это трудно поверить, но месяц скитаний по станциям и полустанкам был едва ли не лучшим месяцем моей жизни. В то лето по всей России стояла невиданная теплынь, и ночами можно было спокойно дремать хоть на скамейке, хоть на платформе пустого товарняка, застрявшего на запасных путях, хоть прямо на теплой земле, где-нибудь на станционных задворках. И то, что теперь мне везде можно было приткнуться, вздремнуть или просто так полежать, глядя в звездное небо, было так непривычно и ново после прежней затравленной жизни, которой я некогда жил. Мир, казалось, стал много добрее после того, как долго мучил меня.
И вообще, мне мерещилось, что я живу заново. Прошлое скрылось в тумане, и мне уж не верилось: а в самом ли деле была в моей жизни семья и больница, моя хирургия и поздняя, трудная, злая любовь?
Память мало-помалу ко мне возвращалась. Я вспомнил город, в котором я жил, вспомнил то, как меня ограбили в ночной электричке, – но это все было как будто с другим человеком, а вовсе не с тем, кто теперь, свесив ноги с платформы забытого товарняка, тихо смотрел на закат, догорающий над флюгарками стрелок…
Казалось, всю жизнь я был только железнодорожным бродягой, я знал только то, что меня окружало теперь: платформы, пути, стук колес под трясущимся полом вагона, станционные баки с кипяченой водой и прикованной кружкой – гремя цепью, я с наслаждением пил теплую воду – знал, как гнусаво звучат голоса диспетчеров, как лязгают сцепки трогающихся товарняков, знал еще множество запахов, звуков, предметов железнодорожного мира.
Лежишь где-нибудь в бурьяне, на задворках забытой всем миром станции, смотришь в звездное небо и думаешь: «Боже мой! Да когда бы еще я вот так полежал, поразглядывал звезды? Неужели возможно жить просто так, ничего не решая, не требуя ни от себя, ни от жизни? Ведь она, эта жизнь, и так скоро кончится – так зачем же ее усложнять?» Теплый воздух чуть слышно горчил креозотом и угольной пылью, с полей долетал запах сена, и дышалось так вольно, легко, как давно не дышалось. Словно вдруг сняли камень, лежавший на сердце, и я помолодел лет на двадцать. Порой забывал и про то, что я болен, что жить мне осталось недолго – наоборот, в эти теплые звездные ночи казалось, что жизнь моя только еще начинается.
Чем я кормился? Первые дни, конечно, поголодал; но нечаянный случай помог мне решить вопрос с пропитанием. Коротая часы на степном полустанке – ревизоры вытурили меня из электрички недалеко от Воронежа, – я подобрал зеленую мятую шляпу, валявшуюся на придорожном откосе. Ветер ли сдул ее с чьей-нибудь головы, или хозяин сам ее выбросил – кто знает? Но мне эта шляпа как раз пригодилась: начал накрапывать дождь, и я нахлобучил находку на голову.
Когда же я тронулся дальше – а в электричке, набитой битком, негде было присесть – я пристроился в тамбуре на полу и положил эту шляпу рядом с собой. Потом я заснул. Об меня спотыкались, ругались, но я крепко спал, убаюканный качкой вагона.
Очнувшись, увидел, что шляпа моя лежит рядом, а в ней – вот так штука! – поблескивают монеты и даже валяется смятая десятирублевка. «Ого! – едва не воскликнул я вслух. – Да этого хватит на хлеб и на банку какой-нибудь кильки в томате!»
Потом, когда перекусил и сбил самый острый голод, я повнимательнее рассмотрел свое отражение в витрине
