и, волей-неволей мой взгляд стал нервически дергаться, провожая вагоны. Вслед за глазами задергалась голова, потом и все тело – последним, что я еще помню, был серый асфальт, по которому мелко стучал мой висок…
Когда я очнулся, перрон был пустым. Горячий асфальт жег мне щеку. Я медленно перевернулся, сел и потом долго ждал, пока раскачавшийся мир наконец остановится. Рядом со мной кто-то часто дышал. Поведя взглядом вбок, я увидел собаку. Она была черной, лохматой; ее взгляд – несчастным и бесконечно доверчивым. Непослушной, как будто чугунной, рукой я погладил ее. Она заскулила, лизнула меня – и я, помню, едва не заплакал от жалости к ней и к себе самому…
XXV
Может быть, для того чтобы окончательно отвязаться от прошлого – чтобы запутать следы, как их путает зверь, уходящий от вязкой погони, – я перебирался из города в город, менял вокзал на вокзал.
Переезжал электричками или товарняками. Когда меня высаживали ревизоры, я на случайном разъезде или полустанке дожидался следующей электрички и в конце концов добирался до какой-нибудь крупной станции, где уже можно было кормиться милостыней.
На товарняках ездить было сложнее. Во-первых, поди заберись на платформу, когда там или все голо и негде укрыться, или, напротив, зачехлено плотным брезентом, да найди себе место возле какой-нибудь сенокосилки – а потом посиди там, рядом со стылым железом, весь томительно-медленный перегон. Во-вторых, товарняки охранялись серьезнее, чем электрички. Помню, я получил хороший удар меж лопаток прикладом вохровского карабина – так, что грянулся оземь, лицом прямо в лужу мазута – а в этом мало приятного для человека, к побоям совсем не привыкшего. И ничего ведь не скажешь охранникам: они были правы, сгоняя с платформы бродягу. Спасибо еще, что не пристрелили меня, как собаку. Хотя, с другой стороны, это был бы не самый плохой из финалов.
Но сам торопить свой конец я пока не хотел: жилось мне не так уж и плохо. Когда бы еще я изъездил Россию во всех направлениях, от Череповца до Камышина, от Смоленска до Сызрани, и когда бы еще я увидел все то, что увидел за эти поездки? Порою казалось, что это не я путешествую, переезжаю из города в город, а мне, как в кино, показывают города и веси огромной страны. Конечно, вокзалы и станции всюду были похожи, но менялся пейзаж за окном электричек. То сплошною стеною тянулись леса, и в глазах с напряженною дрожью мелькали стволы берез, сосен, осин; то распахивался холмистый простор, и свеча колокольни на дальнем холме белела так грустно, призывно; то над ровной, как стол, бесконечной и ветреной степью вздымались столбы, завихрения пыли, и казалось тогда: это призраки бродят, тоскуя, в степи… Мне делалось легче, когда я представлял, как огромна, безбрежна страна, по которой скитаюсь, – и как, по сравнению с ней, мал я сам.
В скитаньях своих встречал много печального, но и много забавного. Помню, как чуть не умер от смеха на узловой станции северней Брянска.
Я дремал на вагонной скамье под размеренно-сдвоенный перестук. Электричка притормозила, и я, еще толком-то и не проснувшись, увидел, как за пыльным стеклом проплывает тигриная морда. «Ну, все, – решил я. – Начались галлюцинации…»
Я даже не очень-то и удивился. Что ж, болезнь есть болезнь, и на мозг она действует в первую очередь. «Значит, теперь буду жить среди галлюцинаций, – вздохнул я. – Жалко только, что тигр – ну почему именно тигр? – а не какая-нибудь, к примеру, красотка…»
Следом за тигром проплыл бегемот с алой шелковой пастью, потом мрачная морда гориллы – глаза ее были мутны и свирепы, а потом, в завершенье парада зверей, на меня посмотрела печальная, глупая морда медведя.
«Да это ж игрушки! – сообразил я наконец. – Они же все плюшевые, не настоящие…» И меня разобрал такой смех, что я прослезился: давно уже так не смеялся.
Когда же я вышел, то смог поподробнее рассмотреть удивительный этот зверинец. Оказалось, что станция эта – то ли Сухинино, то ли Сухининки – известный на всю страну центр по изготовлению мягкой игрушки. Всюду, куда ни взгляни – на скамьях и газонах, капотах машин, – было великое множество разнообразных зверей. Тут были львы и пантеры – иные почти в натуральную величину, – собаки и кошки, слоны, крокодилы, жирафы…
Как раз подходил южный фирменный поезд – и продавцы, суетясь, стали спешно готовить зверей на продажу, как будто невест на смотрины.
– Где моя расческа?! Уроды, кто не вернул мне расческу? – истошно вопила горластая тетка, семенившая по перрону в обнимку с гривастым, на голову выше ее, фиолетовым львом.
Весь перрон был в движении. Мелькали расчески и щетки, взбивавшие попышнее хвосты и звериные гривы. Ветер подхватывал, гнал вдоль путей клочья синей, оранжевой, розовой шерсти; такою же разноцветною шерстью увешаны были кусты станционного сквера.
Вот пыльно-зеленый поезд Одесса – Москва притормозил возле первой платформы. Перрон оказался мгновенно запружен пассажирами и продавцами зверей. Примостившись на лавочке, я любовался картиною пестрого торга.
Над головами курортников плыли, качаясь, зеленые крокодилы, пятнистые леопарды и пышногривые львы. Морды почти всех животных были грустны: звери словно и сами хотели, чтоб их поскорее купили – хотели уехать из этого Богом забытого места. Те немногие из счастливцев, кому выпало поменять свою участь, вплывали в вагонные окна и двери, а их сотоварищи грустно глядели им вслед. Я подумал: наверное, когда звери грузились в Ноев ковчег, оставшимся тоже было и грустно, и страшно – и они, расставаясь, печально смотрели на тех, кто от них уплывал…
А торг продолжался: живой, беспорядочный, шумный.
– Красавица, ты погляди, какой тигр! – кричал смуглой хохлушке пузатый мужик-продавец. – Мягкий, ласковый… Будешь спать с ним в обнимку и горя не знать!
– А мне есть с кем заснуть, – хохотала смуглянка. – И такой же усатый – ну прямо двойник.
– Так возьми! Скажешь мужу – вот твой портрет!
– Мужу? Нет, муж-то как раз у меня без усов, – удивлялась хохлушка, как будто впервые за отпуск подумав о муже.
– Тогда мужу барашка купи! – не унимался толстяк. – Посмотри, какой славный барашек – с рожками!
Но звучал по динамикам голос диспетчера, семафор менял красный свет на зеленый, и поезд медленно трогался. Продавцы еще как бы тянулись вослед – кто-то спешно отсчитывал сдачу, кто-то совал в окно рыжего
