стареньким, был дедушкой, но уходил далеко: в поле, на пастбище — куда пошлют. С косой, с вилами, когда с чем, и домой возвращался поздно. Но они дожидались его и ужинали вместе: пили пенистое парное молоко, заедая его большой краюхой хлеба; первое время бабушка сама пекла хлеб.
Теперь она хлеб не печет. Еще в те годы перестала печь, когда Вера жила с ними; хлеб покупали в лавке — с тех пор как появилась пекарня.
У Веры защемило сердце, когда она представила, как они с бабушкой сидели на пороге и тихо, неспешно беседовали, будто два сверчка. Из вечера в вечер одна за другой решались, как бы сами собой, тайны бытия. Ах, как много узнала тогда Вера о жизни, о людях, о природе!.. И как много она с тех пор забыла из того, что объясняла ей бабушка — терпеливо, вполголоса, слегка нараспев… Может, если бы посидеть снова вместе несколько вечеров, то многое бы ожило, вспомнилось. А может, выслушай она бабушкины объяснения заново, оказалось бы, что многое запомнилось не так, как надо. Или — что тогда она спросила далеко не все, что требовалось.
Например, теперь бы она еще спросила: мол, бабушка, а вам никогда не приходило в голову развестись? Что вас связывает друг с другом так долго и прочно?..
Бабушка будто почуяла, что за вопросы бродят у внучки в голове, и испугалась, как бы не пришлось отвечать на них: она вдруг встала и направилась к двери.
Миклош и Вера ничего и не слышали. Но Вера все же догадалась, что пришел дедушка; она тоже встала и пошла следом за бабушкой. Миклош только глядел им вслед удивленно.
Скрипнула калитка; Вера видела, что в ней открыта лишь небольшая щель: вероятно, так они считали гусей.
— Иди уж, я сама загоню! — услышала она бабушкин голос.
Гуси, удивленные и недовольные, с сердитым гоготаньем огибали с двух сторон «рено», красивый и блестящий даже в темноте.
Вера стояла у порога, лампочка светила у нее из-за спины, и, когда дедушка подошел к крыльцу, попав в полосу света, Вера увидела, как сильно он постарел.
Морщинистое лицо его было в поту, дыхание — частым и прерывистым. Видно, нашла-таки его тетя Шари. Торопился, наверное, бедняга, изо всех сил… А если б он не узнал об их приезде — когда бы он пришел домой, господи?.. И дедушкина жизнь словно ярким светом озарилась вдруг в ее глазах. И она кинулась, плача, ему на шею.
— Дедушка, миленький…
— Ну да покажись же мне, внученька! — Он взял ее за плечи и немного отодвинул от себя, чтобы разглядеть получше.
Вряд ли дедушка понимал, что означают эти слезы. Конечно, давно не виделись… Сколько ж это лет-то прошло? Совесть, должно быть, неспокойна: могла бы и пораньше навестить.
Отпустив Веру, дедушка повернулся к Миклошу, который неловко топтался в стороне, дожидаясь конца этой сентиментальной сцены. Миклош никак не мог взять в толк, как все это понимать. Странно, мягко говоря. И как-то даже не идет Вере.
— Дай я и на тебя посмотрю, сынок! — сказал дедушка и тоже взял его за плечи и отодвинул от себя; он смотрел на Миклоша сбоку и снизу вверх, немного скривив шею, потому что на добрую голову был ниже Миклоша.
А тот будто еще специально постарался вытянуться во весь рост.
Дедушка, пока держал Миклоша за плечи, потихоньку ощупал его мускулы — должно быть, по древней, ставшей подсознательной потребности проверять: достаточно ли силен мужчина, чтобы кормить и одевать семью.
— Ну ладно, — сказал он. — Рады дорогим гостям! Найдется что поесть, мать?
Однако сам в дом не вошел, остался на крыльце — умыться.
— Одень-ка чистое, отец! — принесла ему бабушка рубаху.
Он послушно переоделся, не найдя пуговиц на рукаве, просто подвернул их под локоть.
Бабушка пока что бросила гусям пригоршню зерна. Они накинулись на него с такой жадностью, будто за целый день маковой росинки не съели… Правда, за такой долгий путь немудрено проголодаться, какой бы сытной ни была трава на пастбище.
— Какие ж они голодные, бабушка!
— Хватит им, — ответила бабушка строго; но потом ради гостей бросила еще горсточку, добавок, и пошла в дом.
Дедушка, умывшись с мылом, в белой рубахе, казался еще более морщинистым и небритым. Однако даже седая щетина его лучилась улыбкой, и он уже шел в кладовую, и нес оттуда фляжку, и разливал в крохотные, с наперсток, рюмки.
— Я не пью, спасибо, — поднял ладонь Миклош.
— И молодец! И не пей! Разве что по такому вот случаю… глоточек… — Дедушка протянул ему палинку.
Пришлось взять: сейчас Миклош не мог даже сослаться на машину. И все же он со страхом, как на отраву, смотрел на маленькую рюмку, особенно когда в нос ударил крепкий запах.
Вера же взяла палинку просто, без лишних слов. И выпила единым духом.
Но паприкаш — паприкаш был действительно отменным. Особенно если не обращать внимания, что кое-где на курятине остался пух. Ложечка сметаны — чуть-чуть кисловатой — была тут очень кстати. Да еще бабушка, пока Вера и Миклош уходили в степь, приготовила салат из свежих огурцов.
Жаль только, вина не было на столе; Вера даже заметила:
— Вина-то мы могли бы захватить. Не сообразили… Края здесь не винодельческие, — объяснила она Миклошу.
— Ничего, у нас зато вода хорошая! — сказала в утешение бабушка и, чтобы подать пример, налила себе из кувшина полный стакан.
«Хорошая-то она, может быть, и хорошая, но слишком чистой ее не назовешь», — подумал Миклош. Рассмотреть бы ее, эту воду, через микроскоп: можно представить, что там кишит!.. И тут ему вспомнилось, что колодец, где они брали воду, не так уж далеко от кладбища… Конечно, почва — естественный фильтр, да только кто его знает, насколько этот фильтр эффективен…
«Слава богу, аппетит у них неплохой», — думала Вера, глядя на стариков. Хотя, с другой стороны: вряд ли у них каждый день такой ужин… И ей опять вспомнилось прошлое.
Вспомнилось, как однажды ели они на ужин творог с луком; творог из коровьего молока с нежным зеленым луком. До чего вкусно это было! Они сидели тогда на пороге, в лунном свете, ели не спеша, а большая серая кошка, этой, нынешней, бабушка или прабабушка, мурлыкала у Вериного плеча и брала кусочки творога у нее с ладони…
Миклошу же было как-то не по себе от общего молчания за столом: можно подумать, все сердиты друг на друга. За неимением другой темы для разговора он хвалил цыплят, хвалил огурцы, даже хлеб; хотя сам хлеба почти не ел
