нему на крыльце.
Бабушка в кухне мыла посуду.
— Давай помою, бабушка!
— Позаботься лучше о Миклоше, не нужно ли ему чего. Поставь ему воды в кувшине, вдруг пить ночью захочет.
Это уж точно! Этой воды он наверняка захочет! Не заметили они, что ли, что он едва ее попробовал?
Но все же налила воды в цветастый кувшин, понесла его в горницу. Подвинула ближе к кровати стул, чтобы Миклош мог положить одежду.
— Ага, ты здесь все-таки спишь? — Миклош вошел в горницу, размахивая сумкой.
— Как-нибудь в другой раз. Когда мы сюда приедем уже как муж и жена.
— Господи, какой формализм… А вообще, я в этой комнате задохнусь.
Горницу наполнял тяжелый дух сохнущего гусиного пера.
Вера, обреченно вздохнув, втиснулась между кроватью и столом, просунула руку за вздымающиеся горой подушки и попробовала открыть невидимое окошко.
Кое-как ей все же удалось это сделать, но створка приоткрылась лишь чуть-чуть: мешали подушки. Вера оставила створку и попыталась оттащить от окна стол, но тот словно прирос к полу. К тому же Вера опасалась, как бы вся груда подушек не повалилась на пол, и вообще не хотела поднимать шум, чтобы не потревожить стариков.
— Ничего, воздух все-таки проходит.
— Проходит, — не стал спорить Миклош. — Спасибо.
И обнял Веру сзади, а когда она вывернулась, притиснул ее к подушкам и попытался поцеловать.
— Ну перестань… войдут же!
— Господи, имею я право поцеловать собственную невесту… Это даже в деревне не воспрещается.
Но Вера неожиданно и резко разжала его руки и скользнула к двери. И уже оттуда показала ему язык.
— Вон на комоде вода, пей, если захочешь!
Миклош принялся рассматривать семейные фотографии на стене; меж ними висели библейские изречения, кусок холста с вышитыми гладью словами «Где любовь, там мир» и — на главном месте — дешевая олеография: портрет Ракоци работы Адама Маньоки[20]; портрет был стар, темен и засижен мухами, но лицо и взгляд Ракоци все еще четко выделялись на мрачном фоне.
— А Кошута[21] нет?
— Есть. В маленькой горнице. И тринадцать арадских героев[22] там же.
— Можно посмотреть?
— Сейчас уже поздно. Утром посмотришь. Если вытерпишь до утра. Вытерпишь?
— Ты тоже здесь есть? — Миклош показал на разномастные снимки на стене.
— Конечно.
— Где, покажи.
— Найди сам.
Он оглядел фотографии, но Веру не обнаружил.
— Это вот твой отец. То есть, собственно, это свадебная фотография твоих милейших родителей. Какие ж они еще худые здесь!.. Но в их глазах уже горит святое намерение подарить тебе жизнь… И что мы видим: как только это случилось, они тут же разводятся… С ума можно сойти!.. Довольно быстрая эволюция, если подумать. За каких-то несколько лет они стали мыслить совершенно по-современному, верно?
Вера в общем-то вполне его понимала; и все же сейчас этот тон раздражал, ее так и подмывало ответить какой-нибудь колкостью.
— Интересно было бы посмотреть, как выглядели в те времена твои папаша с мамашей…
— Ты не поверишь: они просто умилительны на портретах. Как они ни старались скрыть свою принадлежность к чуждому классу, она просто за версту видна.
— Они и сами убедились, что ничего из этого не выйдет, и теперь даже и не пытаются ничего скрывать.
— Это, детка, признак подлинной интеллигентности!.. И обрати внимание: если уж им не дано было походить на тех, кто вышел из простого народа, так они сами стали переделывать народные кадры по своему образу и подобию. Так что, видишь, в конце концов у нас все-таки будет достигнуто единство руководящих слоев. Твой отец, например, уже почти полная имитация…
— А мы каковы? Ты и я?
— Мы — кукушечьи яйца. Мы уже долбим скорлупу изнутри, а они, родители наши, еще и понятия не имеют, что из нас вылупится… Ага, вот ты, эта вот девочка в пионерском галстуке!
На старой фотографии она стояла в воротах перед домом, улыбающаяся, в галстуке, а за ней была белая стена и вот это самое окно, только с улицы.
— И совсем не в пионерском! — сообразила она. — Я там маленькая барабанщица[23], не доросла еще до пионеров.
Маленькая барабанщица… И все же фотография казалась не такой уж старой. Она словно была снята на прошлой неделе.
— Это в самом деле ты?
— Не похожа?
— Даже не знаю. Разве если присмотреться…
— Так присмотрись!
— Невероятно! Прямо переселение душ — только навыворот. В смысле — не душа вселяется в новое тело, а в одном и том же теле душа преображается и преображает тело.
— Преображается? Что же ее заставляет преображаться?
— Жизнь. А еще лучше: ЖИЗНЬ.
— Потрясающе! Вот я: сначала была всего лишь маленькой барабанщицей, а теперь — взрослый член КИСа[24].
— Не притворяйся, что не понимаешь! Все ты понимаешь прекрасно! Ты была в душе маленькой барабанщицей… Хотя, — задумался он, — в тебе и сейчас живет какой-то крохотный барабанщик. Это самый твой сокровенный слой — можно сказать, ядро…
— А о себе ты что скажешь?
— Я еще в том возрасте понимал, что галстук — маскировка. Мне кажется, самое первое, что я узнал — раньше, чем азбуку, — что человек должен в своей жизни выдавать себя за кого-то другого. Это я, кажется, с молоком матери впитал…
— Понимаю. Кажется, я понимаю. Значит, по такой вот мерке, по такому образцу вы и переделываете… уподобляете себе других. Пока каждый не научится в совершенстве лицемерить и притворяться.
— Только при чем тут «вы переделываете», «вы уподобляете»? Ты ведь тоже не такая уж кристально чистая маленькая барабанщица.
— Ты же сказал, что… во мне что-то осталось…
— Разве что самая малость! А суть…
— Да, да… Мы ведь — кукушечьи яйца…
— Не яйца. Кукушата уже.
— Но это же значит, что, к изумлению лицемеров и притворщиков, мы можем стать совсем иными. Тогда, может быть, мы как раз окажемся правдолюбами?..
— Ну нет! Ошибаешься! Мы будем ультралицемерами. Суперпритворщиками. Мы обведем вокруг пальца даже своих хитрейших родителей. Они рты разинут от удивления.
— А если я не желаю притворяться, обманывать, не хочу лицемерить?
— Ну видишь, я же сказал, что в тебе еще остался маленький барабанщик! Ладно, скажу тебе по секрету, этот барабанщик в тебе — для того, чтобы убедительней было притворство. Чтобы в нем была капля правдивости, этакой чистой наивности.
— О, это, по-моему, лишнее! Вот ты, например: ты великолепен и так, без малейшей примеси маленького барабанщика…
Тут вошла бабушка. Она осторожно скрипнула дверью и остановилась на пороге, не выпуская ручки.
— Мы ложимся, Веронка. — Бабушке казалось, она все-таки пришла немного некстати. — Хорошо здесь тебе будет, Миклош?
— Хорошо, бабушка, очень.
— Миклош нашел меня на
