станцию прямо везти меня к ним в Сицкое, a я, вот видите, свернула на них вместо того к вам, хотела скорее обнять вас, увидеть опять ваши милые места…
– Вы их отошлите сейчас, a вас потом наши лошади отвезут… Нет, впрочем, – перебила себя тут же Троекурова и даже покраснела слегка, – это может их обидеть, я понимаю, они, вероятно, нетерпеливо ждут вас, a мы вас точно нарочно на дороге перехватили.
– Я им нужна, я думаю, да, – сказала на это раздумчиво девушка, – и думаю даже об этом со страхом, признаюсь вам, – добавила она с какою-то внезапною откровенностью, – я, едучи сюда, говорила себе, что надо мне будет об этом именно посоветоваться с вами и Борисом Васильевичем; вы показали мне оба так много расположения, что я решаюсь…
– Да вот он сам, Борис, – перебила ее хозяйка, указывая на входившего в гостиную мужа.
Настасья Дмитриевна быстро поднялась с места, направляясь к нему. Он крепко, дружески пожал ее руки и, не выпуская еще их из своих, внимательно и ласково, с легкою улыбкой, глянул ей в лицо:
– Хорошо живете? Несколько пополнели даже, и на лице ни следа сценических передряг, ниже притираний, – промолвил шутливо он, – очень рад вас видеть, молодая особа. Об успехах ваших знаю, читал; не сомневался, впрочем, никогда и даже, как помните, благословил на дело, несмотря на оппозицию моей генеральши.
И он с ласковою насмешливостью взглянул на жену, вызывая, видимо, в ней этим какую-то радостную ответную усмешку.
– И кончилось тем, что сама «генеральша», – засмеялась Ларина, – помирилась с ним, с этим моим ужасным делом, – подчеркнула она тем же веселым тоном.
– A теперь, Борис, наша милая артистка едет к своим в Сицкое и хочет опять посоветоваться с тобою о чем-то, – поспешила сказать ему жена.
Он опустился на стул против них.
– И отлично; говорите, a мы будем слушать, барышня.
«Ах, какие милые люди!» – говорила себе девушка, вспоминая опять, что «там ждет ее пытка». И она торопливо, как бы не желая пропустить того доброго настроения, которое побуждало ее теперь «выложить все, все» пред этими «милыми людьми», передала им о несогласии, «вышедшем между сестрой ее и ее мужем», о причине этого несогласия, о «трудном характере Тони, с которым не одному Прову Ефремовичу нелегко справиться», о ее нежданном теперь приезде к нему после того, как она против его воли осталась одна за границей и целые полгода не давала ему знать о себе, «точно пропала совсем, в воду канула».
– И вот что он мне теперь пишет, – молвила она, вынимая из кармана письмо шурина и протягивая его Троекурову.
Он пробежал его глазами, чуть-чуть невольно усмехаясь его своеобразной, купецкой редакции.
– Человек он недурной и неглупый, этот ваш beau frère.
– Даже и очень недурной, лучше Тони, прямо скажу, хотя она мне и сестра родная, – подтвердила, вздохнув опять, Настасья Дмитриевна.
– Я с ним встречался за границей в прошлом году. Он, скажу вам откровенно, возбуждал во мне всегда жалость к себе. Запряг себя сам конь в короткие оглобли, длинен шаг, a ходу нет, и наездник помыкает им как опоенной клячей, сестрица то есть ваша в этой должности наездника, если позволите мне так выразиться.
– Именно так! – качнула головой она. – И то страшно, что в один прекрасный день конь этот потеряет терпение и может лягнуть так, что и конь, и наездник разлетятся вдребезги.
Борис Васильевич не то презрительно, не то печально шевельнул плечом:
– Вы это что же, по Кит Китычам Островского судите? Но типы Островского в настоящую пору уж пережитой исторический момент. Российский «прогресс» проник и до Китая-города, купеческие дочки зачитываются Дарвином, a маменьки их рассуждают о последнем романе Zola по прочтенному ими фельетону петербургской газеты, a не то даже и по оригиналу. Никто уж в этом мире по Домострою жизни своей не правит, a тем паче передовики вроде почтенного Прова Ефремовича, вкусившего всласть от прелестей парижских бульваров. Отечественный нерв давно уж у него притупился: «покуражиться», как выражаются они, малую толику, это еще пожалуй, a в узде все-таки останется: сестрица ваша дело свое знает.
– Мне жаль его и совестно за нее, – проговорила уныло Ларина, – я знаю наперед, что он будет мне на нее жаловаться и просить «уговорить» ее… Но в чем уговаривать? Отказаться от своей и подчиниться его воле? Так разве она на это способна, если бы даже и признала это в принципе правильным? Она родилась владычицей.
Троекуров утвердительно качнул подбородком. Молча внимавшая разговору Александра Павловна как-то жалостливо вздохнула и тихо закачала головой: есть же, мол, такие женщины.
– A если хотите принять мой совет, – сказал он в ответ гостье, – постарайтесь отстраниться ото всякого вмешательства и предоставьте им разобраться самим. Сестрица ваша во всяком случае в накладе не останется, a он…
– Может кончиться тем, что они разведутся, – проговорила она как бы испуганно.
Он засмеялся.
– Это опять-таки, думаю, вышло бы Антонине Дмитриевне на руку. Но и это едва ли предполагать можно: в конце-концов почтенный Пров Ефремович чувствует себя в душе польщенным иметь женой такую европейку, как ваша сестрица.
Она поникла головой и еще раз вздохнула.
– A что же вы, вы нам о себе расскажите, – участливо заговорил опять Борис Васильевич.
– Я все вам расскажу, все, когда-нибудь в другой раз, если позволите. A теперь я точно на иголках, все думаю, что меня там ждут, беспокоятся… Я только хотела бы на вашу Марью Борисовну прелестную взглянуть, если можно, – обратилась она к Троекуровой.
– Я ее велю позвать сейчас, – сказала та, протягивая руку к пуговице воздушного звонка у стены…
Но в эту самую минуту, быстро отворяя дверь, выходившую в сад, внеслась в комнату сама Маша с огромным букетом ландышей в руке.
– Не дам, не дам ни цветочка, – кричала она, полуобернувшись лицом к саду, кому-то, очевидно, бежавшему за нею; она вся запыхалась и ускоренно переводила дыхание; широкополая соломенная шляпа ее, зацепившись боком за дверь, съехала на сторону, и она со смехом сорвала ее с головы, – можете сами нарвать, я не для вас старалась!
– Маша! – кликнула ее мать.
Она быстро обернулась, прищурилась со света в сравнительную темноту комнаты.
– Ах, Настасья Дмитриевна! – вскрикнула она, узнавая и кидаясь к гостье, – я и не знала, что вы здесь!
Она своим мужским рукопожатием дружески, то есть чуть не до боли, стиснула тонкие пальцы актрисы, радостно улыбаясь ей, между тем как та с нескрываемым восхищением любовалась во все глаза ее сияющею, молодою красотой.
– Ах, сколько я о
