как наряд?
– Да норм, молодых поднял – дрочатся.
– Нормально. Печенье будешь?
– Давай, – не отказался Костя.
Грели воду припрятанным кипятильником. Вода бурлила, чайный пакетик добавлял мрачного кружева, пахло горьким лимоном.
– Чифирок достойный.
– Аха.
Говорили о том о сем, об одном и другом, о разном и всяком. Хлюпали, как всегда, громко и с чувством. Ночь выдержанно справлялась с натиском предутреннего ветра, кружащего юлой. Как молодой солдат, напуганный дедушкой, держалась на боевом посту.
Розоватой пошлостью пропитывалось небо, выгорала тишина первыми криками лесных соловьев.
– Знаешь, Леха. Знаешь, что?
– Чего?
– Я вот тут подумал, что будет на гражданке?
– На гражданке будет гражданка, – улыбнулся Летов.
– Спасибо, кэп. Как думаешь, увидимся еще?
– А то ж. Приедешь ко мне, затусим с тобой.
– Лучше уж ты ко мне. В твоей дыре особо не затусишь.
– А в твоей как будто затусишь. Да пофигу, Костян, увидимся, конечно. Жизнь-то длинная.
– Ну да, – ответил Костя. – Пустишь погулять?
– Иди, конечно.
Крапал мускулистый дождь крепкими кулачными каплями. Промокала хабешная ткань, скрипело лицо, смахни только эти слезы радости от встречи со свободой. Дышала тяжело лесная чаща. Костя шел куда-то внутрь, в самую темноту леса.
Он помнил, само собой, как гонял по духанке в магазин за пойлом. И, казалось, даже различал однотипные тропы, полагаясь только на редкие отрыжки памяти. Еще он помнил, как ходил в лес за тем зэком и как дышал вместе с лесом и не мог надышаться.
Костя шел сквозь деревья, меж ними, будто не было их, может, так, словно сам не отличался от деревьев. Зелень формы его сливалась с молодыми листьями, шебуршали те на легком ночном ветру. Оглянулся, не потерять бы след. Придется же возвращаться.
Он шел и шел, пока не устал, пока не подумал, что пора бы устать. Растекалась темнота, и Костю не стало видно. Лес не замечал его. Лесу было все равно. А Костя, не пойми почему, улыбался и плакал почти навзрыд. И хотелось не возвращаться.
8
Он ехал по голой дороге, окруженной лесом. Лес не проходил. Тянулся бесконечно вслед за дохнущей «Волгой». Когда закончился подъем и еловые ветви тяжело коснулись земли, машина виновато дернулась. Костя успел сойти к обочине. Включил аварийку. Проморгали недолго фары, и все прошло.
Прошмонал салон, ничего не нашел. Завалялись бы деньги, телефон, может, все-таки. Ничего. Он вышел на дорогу и стал тормозить.
Редкие машины проносились, не замечая Костю. Он стоял, вытянув руку, без надежды, не чувствуя, как напрягаются мышцы и дрожит сустав.
Показался угрюмый уазик. Костя опустил руку и зашагал, не обращая внимания, как тормознула полицейская буханка, и сотрудник крикнул: «Подбросить?»
– Угу, – ответил Костя.
Он запрыгнул вперед и спросил, сколько до города.
– Доедем, – ответил сержант. – А ты чего тут шляешься?
– Машина сломалась, – ответил, – телефон потерял.
– Бухал?
– Бухал, – согласился.
Стало ему без разницы. Говорил, не задумываясь.
– Бывает, – выдал полицейский. – Я вот однажды так загулял, меня чуть со службы не выперли. Да лучше бы выперли, честное слово, – смеялся как угорелый.
– Я тоже думал в полицию пойти.
– Правильно. В полиции сейчас нормально. Дерут, правда, как тряпку половую, но ничего, работать можно. Я вот ипотеку взял. Двадцать лет выплачивать буду. Зато свое жилье, понимаешь?
– Понимаю.
– Так что, думай не думай, а делать что-то надо.
Сотрудник, не затыкаясь, рассказывал, как весело служить. Подумал Костя, что, когда вернется, первым делом пойдет в отделение и попробует все объяснить. Может, простят его. Ведь бывают же нормальные менты.
Ехали, ехали, и лес не кончался.
– Не местный, да?
– Не-а. К другу еду. В армии служили.
– Нормально, – с завистью выдал полицейский. – Не особо только буяньте. Я-то знаю, что такое дембельское счастье.
– Да уж, – ответил Костя. – Не получится. Я на похороны еду. Убили друга.
Полицейский замолчал.
– Леху, что ли, убили? – спросил полицейский. – Ты к Летову, что ли?
– К Летову, – кивнул, – знаешь его?
– Да. Мы тут все друг друга знаем.
Сержант сказал, что обязательно найдут злодея. Дело, типа, возбудили, все нормально будет.
– Нас за это убийство каждый день дрочат. Леха ведь нормальный парень был. Да вот нарвался, мать его. Ну куда он полез, ты мне скажи?
– А куда полез-то?
И сотрудник сказал: «А кто ж его знает?»
– Нашли на вокзале. Там несколько ножевых, жижа такая, уу-ууух. Алкоголя в крови нет. Представляешь? Ладно бы пьяного вальнули. Ну, может, перепил, туда-сюда. Сказал что-то обидное. А этот трезвый. Шел себе и шел. Никого не трогал. Да кого он тронуть-то мог? Ты мне вот скажи. Мог разве?
– Не мог.
– Вот и я говорю. А тут какая-то падла попалась. Что уже там произошло. Да как теперь вот разбираться. Но как-то ведь надо. Леха, Леха, – выдал сержант. – Тебя где выбросить?
– Не знаю, – ответил Костя. – Дашь позвонить?
По памяти набрал цифры. Ксива ответил: «Уже похоронили». Костя пытался объяснить, но грел здоровенные уши полицейский, и нельзя было объясняться.
«Ты где сейчас?»
«Здесь. У меня поезд вече-ом».
«Увидеться надо».
«Надо».
Играло радио. На милицейской волне дрожащим голосом надрывалось «Нет, я не верю». Костя устало зазевал и дремал дорогой, не видя леса.
Обнялись неожиданно крепко. Ксива хлопал Костю по спине, словно тот поперхнулся, будто правда жизни тесно встала поперек горла.
– Доехал же! И ладно, не успел. Главное, доехал, – трепетал Ксива.
– Ну, а как иначе. Все прошло?
Ксива отвел взгляд и дыхнул свежим пьянющим шлейфом.
– Тяжело пъ-ошло. Полго-еда соб-алось. Го-ед-то не го-ед, два пальца об асфальт. Из наших только Фа-еш был – уже смотался.
– Фарш? Как он?
– Таксует, – ответил Ксива, – сам на себя. Но-ймально в-й-оде.
Проходила здесь узловая станция, и, казалось, невозвратно убывали один за другим поезда. Пацаны двинули с платформы и засели в привокзальном сквере. Неизвестный солдат, возведенный в гранитный монумент, смотрел в далекое будущее и верил, что все будет хорошо.
– Помянуть надо, – сказал Ксива, – ты как?
Петляли неповоротливые голуби. Костя сыпанул остатки семечек, и птицы взмахнули оркестровым хором, подняв с земли густой дым пыли.
У Ксивы требовали паспорт. Моложавый, настаивал он продать бутылку без документов. Продавщица объясняла – такой порядок, закошмарили вконец мелкий бизнес. Костя сам расплатился последней пятихаткой. Ему продали.
Вернулись в сквер. На обгаженной скамейке уже спал засаленный бомж, и они приземлились у солдатских ног. С головы, облепленной голубями, крапало белым. «На счастье», – думал Костя.
– Ну, – вдохнул Ксива и, задержав дыхание, ничего больше не сказал. Костя бахнул, не занюхивая, а Ксива распаковал новую пачку
