когда я дописывала эту книгу, мне пришло в голову изменить график приема таблеток: пить их не ежедневно, а через день. Мне хотелось выйти за привычные пределы. Посмотреть, как реагирует тело, лишенное обычной поддержки. После сорока дней эксперимента я остановилась, так и не получив ответов. Мне точно стало хуже: появились тревога, чрезмерная чувствительность и подозрительность, взгляд на вещи стал более мрачным. Значит ли это, что я приблизилась к истинной себе или, наоборот, от себя отдалилась? Я пытаюсь отделить качества от симптомов, черты от описания клинического случая, но ничего не выходит.
После Елениной смерти, как и всегда, наступает весна. В соседских дворах зацветают фиолетовые и белые крокусы. Звездочки желтого эрантиса и сиреневатой хионодоксы появляются и исчезают, уступая место мускари, гиацинтам, нарциссам и, наконец, тюльпанам. Чем больше тепла, тем выше и ярче цветы, как будто сама природа задумала связать белый, лиловый и синеватый оттенки с болезнью, предельной, напряженной борьбой. Цветы поздней весны, лета и даже осени изобильны и беззаботны. Их краски, в отличие от первоцветов, не напоминают о мертвой коже.
Архив
Я достаю из чемодана длинный плащ Елены и, придерживая его за воротник, вытягиваю руки вперед и немного вверх. Плащ повисает до пола, словно рядом со мной стоит человек. Он одновременно и похож на Елену, и нет: она была куда выше, но это, тем не менее, ее подлинная вещь. Я закрываю глаза и приближаю плащ к лицу. Он пахнет и Еленой, и чем-то другим: к знакомому строгому аромату добавился привкус сырости, залежалости. Из ее вещей уходит жизнь, и я могу воссоздать подобие присутствия лишь ненадолго.
Раньше одежда была ее гордостью – мать, работавшая в торговом кооперативе, могла достать хорошие ткани и модные выкройки, знала лучших городских портних и даты привоза дефицитных вещиц. Она откладывала деньги, чтобы купить дочери новый свитер, колготки и сапожки, чтобы заказать платье с пуговками на лифе и летящие длинные брючки. На фото наряды маленькой Лены не повторяются – вот она, еще младенец, лежит в изящной металлической коляске, похожей на старинный автомобиль. Вот стоит в сандаликах с перфорированным узором, в широких носочках, подвернутых, чтобы образовалась симпатичная складка, в белом чепчике на завязочках и светленьком платье с вышитыми узорами на рукавах и груди. Вот она в высокой шапке из черной овчины и такой же шубке, перехваченной на талии ремнем с узорной пряжкой. Вот она в платьице с клубничкой, вышитой на кармане, и алой лентой, пущенной по линии плеча. Вот еще платьице – с матросским воротничком и аппликацией корабля на груди.
Забота матери, образцовой советской служащей, – быть деятельной и эффективной. А еще накормить дочь, бледную и худую, достать ей фрукты и хорошее мясо, отправить на море.
На море Елена бывала, по меркам советского человека, часто. Первая фотография, сделанная на фоне песка и волн, показывает ее, шестилетнюю, в обнимку с мамой. Тамаре, Елениной матери, на этом снимке столько же лет, сколько мне сейчас, но время по-разному изменило наши лица. Я не рожала и не была замужем за жестоким и пьющим мужчиной. Я не выполняла партийного производственного плана. Я, наконец, принадлежу другой эпохе: солнцезащитные крема, полупроцентный ретинол, сыворотки с витамином С, кофеином и ниацинамидом охраняют мою кожу и смягчают следы жизни. Я делаю массажи и упражнения для лицевых мышц по туториалам из тиктока и инстаграма[5].
В школе Елена училась хорошо, но не блестяще: почти все оценки – четверки. Пятерки стоят только по беларусской и русской литературам, русскому языку, труду и пению. Единственная тройка в аттестате – за физкультуру. В университете все меняется: в выписке из зачетной ведомости повторяется слово «отлично». Единственное «удовлетворительно» – за политэкономию. Бабушка в записках наставляет, что Елене следует больше стараться.
«Бог сохраняет все», – эта фраза написана на обороте цветной фотографии, изображающей молодую женщину с ребенком. Я не знаю, кто запечатлен на снимке и чья рука оставила загадочную надпись. Чуть поодаль выведено «май 1993 г.».
Я рассматриваю ее детский мир без чувства узнавания – родившаяся после распада Советского союза в семье без доступов и привилегий, я до тринадцати лет донашивала чужую одежду, а на море впервые побывала в двадцать три. Я росла, лишенная ощущения устоявшегося твердого мира, – он достался мне в процессе переустройства и становления, беспорядочный, пугающий и насильственный. По телевизору шли «Улицы разбитых фонарей» и «Бригада», «Зона Икс» и бесконечные новости. В беларусских городах и деревнях происходили ограбления, преступные сговоры и поножовщина, башни-близнецы рушились и рушились, попав в петлю телеповтора, Беслан и «Норд-Ост» разворачивались с драматургией высокобюджетных фильмов, только были ужасающе настоящими, и я не понимала, на что могу рассчитывать, какое будущее мы все унаследовали. Летом у бабушки я перечитывала разваливающиеся на части советские хрестоматии, найденные за сломанной стиральной машинкой, и раскладывала вокруг себя дипломы и грамоты с красными флагами и ленинскими профилями – они были заготовлены на многие годы спортивных соревнований, и, так и не подписанные, никому не нужные, окончили свое существование в шуфлядке покосившегося трюмо.
Я росла в путаном пространстве размытых границ: моя Беларусь была вроде бы отдельным государством, но ее отношения с соседними странами казались мне неясными, изменяющимися и мерцающими. По выходным я смотрела мультфильмы на польском, а по будням – две вечерние детские передачи подряд (сначала российскую «Спокойной ночи, малыши», потом – беларусскую «Калыханку»). Беларусские новости чередовались с российскими.
Главный город для Елены – это, безусловно, Москва. Государства распадаются, но культура и язык сохраняют центр на прежнем месте. Елена была советским человеком – не хищной партийной фанатичкой, но той, кто вырос с определенным типом идентичности, с особым представлением о мире. Такое не определяется доступом к информации, критикой всех основ или слепым обожанием системы – оно воспитывается мириадой обстоятельств, изливается откуда-то изнутри, направленное множеством крошечных движений. Елена ожидала от мира ясности, правил и наличия идеалов – распознав их, можно было избегать опасных территорий, навигировать между говоримым вслух, неписаным и личным, устраивать свое посреди всеобщего, безупречно подыгрывая по форме, но совершая шифт в содержании. Такое несогласие с миром, как у Елены, считают бесполезным, ручным, ни на что не годным – однако для дела выживания оно вполне годилось. Еленина способность постоянно сдвигаться чуть в сторону разрушала плотность, которой питаются самые страшные из систем. Переустраивая то, что было ей вверено, она наполняла структуру воздухом, разветвляла ее картографию так, чтобы создать полости, подходящие для укрытия. Беларусь, в которой
