Скшеч и множество других людей.
Также я благодарю Мистера Маленького – моего черного кота, который умер 20 октября 2025 года, в последние дни редактуры этого текста. Большеносый, громкий и нежный – ты был замечательным котом и другом.
Жизнь не побеждает
В своих первых воспоминаниях о школе я рассматриваю бант на блузке учительницы английского языка и представляю, как после уроков англичанка, выключив свет в классе, заходит в шкаф-пенал в раздевалке, где, как робот, ждет следующего утра. Мне трудно было вообразить, что учительница снимает сменку, надевает сапоги и идет домой, чтобы жить без школы, без моих просьб заточить карандаш. Интересно, думала я, думает ли англичанка о своих учениках, когда ложится спать?
Помыслить жизнь учительницы английского языка за пределами школы у меня не получалось, «Уроки французского» Распутина в этом тоже не помогали. Думаю, потому, что учительница французского даже дома продолжала свою педагогическую работу, преподносила жизненный урок: игра в монетки была предлогом, под которым мальчику можно было дать немного денег и не унизить. Если ты учительница, размышляла я, ты учительница в ванной, во сне и за едой.
Когда Дарья сообщила мне, что пишет книгу о своей учительнице русского языка и литературы Елене, я была заинтригована, учительство для меня до сих пор является загадкой. Дарья сказала, что ей удалось получить архив Елены, теперь она его сканирует, переписывает и перепечатывает. Дарья была разочарована – она искала нечто, что обнажило бы и стало подтверждением тайной жизни Елены: сокровенные дневники, сообщающие о трагической неразделенной любви, рукопись гениального романа, прекрасные стихи… Но ничего не нашла.
Мне отсутствие свидетельства тайной жизни учительницы показалось намного важнее: наложение двух сюжетов – глубокая эмоциональная связь преподавательницы и ученицы и тайный дневник – стало бы поводом для сентиментального романа. Трагедия – что может быть скучнее? И как она может конкурировать с письмом о повседневности?
Мы с Дарьей сошлись на мысли, что самой жизни достаточно.
Есть тип текстов, который я называю литературой фрустрации: писательница ставит перед собой задачу постичь чью-то личность, и, работая над текстом, признается в своем бессилии. На первый план выступает мучительная невозможность собрать портрет, воскресить своих героев, и возникшая фрустрация становится как бы клеем для всего текста. Раньше мне нравились такие книги, я сама подобные писала. Обычно в аннотациях и обзорах таких книг фигурируют штампы вроде «собирает по крохам и осколкам», «высвечивает лучом памяти» и т. д. Способ говорить и писать о них выработался очень быстро, но еще быстрее стал производством пустоты. Скорее всего, моя эмоция вызвана усталостью от разговоров вокруг литературы травмы и памяти, просто нужно признать, что литпроцесс есть литпроцесс, он медленный, неповоротливый, ему необходимо повторение и дела до моих чувств нет.
Сначала мне показалось, что книга Дарьи может занять место в ряду текстов литературы фрустрации, и в этом не было ничего плохого. В конце концов, про учительницу никто так пока не писал. Но, прочитывая рукопись, потом редактуру, наконец, верстку, я поймала себя на мысли, что при всех признаках этот роман не эксплуатирует невозможность собрать равно близкого и далекого человека: у Дарьи другой интерес. Я вспоминаю нашу с ней беседу, когда книга была готова на четверть. Мы обсуждали, какое место в письме Дарьи занимает Елена. Кажется, тогда я пришла к выводу, что книга о Елене – это жест прощания, первым шагом в сторону прощания была книга Дарьи «Грибные места».
Прощание, как я его понимаю – это чувствительный, но не болезненный акт расцепления. Здесь удобнее всего использовать ботаническую метафору – отделение увядшего лепестка от сердцевины, Дарья пишет: Мне не бывает грустно от того, как умирают срезанные цветы. Их вялость, рыхлость и сухость – естественная, ожидаемая часть букета.
Елена – увядший лепесток, читающий услышит, как лепесток с тихим шелестом ляжет на поверхность стола. В прошлом Елены, а теперь у нее есть только прошлое, оказалось и прошлое Дарьи: Я оказалась в новом месте, потому что осталась. В рукописи эта фраза дополнялась метафорой волны, которая схлынула и вместе с собой унесла все, что было когда-то реальностью героини, но мы ее убрали, оставили в подтексте.
Я не хочу писать пафосные слова: необратимость, горе, катастрофа, это касается нас всех, это про нас, – лично для меня они утратили эмоциональный заряд, частотность употребления обессмыслила их, отцепила от опыта. Жизнь не побеждает и не опрокидывает, не поражает, она просто есть, и от нее никуда не деться. Иногда для сохранения и поддержания жизни требуются усилия, но им не стоит присваивать эпитет героические, нет смысла искать и антонимичные героическому слова. Нужно просто продолжать, как получается.
Оксана Васякина
Примечания
1
Сокращение от «районный отдел народного образования», советская, в настоящее время не существующая инстанция.
2
Принадлежит компании Meta, которая признана экстремистской и запрещена в России.
3
Принадлежит компании Meta, которая признана экстремистской и запрещена в России.
4
Жили дед и баба. И была у них дочка Аленка. Но никто из соседей не звал ее по имени, а все звали Крапивницей.
– Вон, – говорят, – Крапивница повела Сивку пастись.
– Вон Крапивница с Лыской пошла за грибами.
Только и слышит Аленка: Крапивница да Крапивница…
Пришла она раз домой с улицы и жалуется матери:
– Чего это, мамка, никто меня по имени не зовет?
Мать вздохнула и говорит:
– Оттого, что ты, доченька, у нас одна: нет у тебя ни братьев, ни сестер. Растешь ты, как крапива под забором. – Беларусская народная сказка (бел.).
5
Принадлежит компании Meta, которая признана экстремистской и запрещена в России.
6
Включена Минюстом РФ в реестр иностранных агентов.
7
Здесь и далее слово дается в авторской орфографии.
8
Принадлежит компании Meta, которая признана экстремистской и запрещена в России.
9
Родословная, генеалогия (бел.)
