и красоту в том, что воспринимается как утрата, иногда для ощущения себя живой.
Салли Манн работала над Body Farm в антропологическом центре Университета Теннесси, Ноксвилл. Там, на гектаре лесистой местности, криминалисты изучают влияние внешней среды на процесс разложения тела. Художница снимала лежащие на земле трупы, пользуясь старинной мокроколлодионной техникой. Некоторые фотографии более четкие, тогда как другие изъедены трещинами. У кадров ползут и загибаются края. Медиум подчеркивает повреждения, помещает тело в момент вечного, ни к чему не ведущего распада. Салли Манн не отводит взгляд от смерти, не обещает, что мертвецы послужат какой-нибудь пользе. Художница не фотографирует растения или грибы, которые могли бы вырасти из гниения – ее интересует разложение.
Пролистав все фотографии серии, я возвращаюсь на главную страницу и кликаю на слова Proud Flesh, надеясь, что там тоже будет о смерти. В некотором роде это действительно так. Салли Манн снимала своего мужа обнаженным. Тело, скорее всего, желанное и любимое, уже изменено старением, и потому оно одновременно и эротично, и невинно. Обвисшие ягодицы и внутренняя сторона бедер, округлившийся живот, под которым прячется повислый пенис – в некоторых позах тело похоже на то, что я уже видела в Body Farm.
Все впереди
Высокие кусты боярышника слабо покачиваются за окном, дрожа зелеными и желтыми листьями. В просветах отощавщей кроны видно небо – голубизна, переслоенная плотными белыми облаками. Я болею. Марево температуры соединяет время, и от того, что сейчас осень, потерянность лишь усиливается. Мне представляется, что мои ноги в тонких капроновых колготках и туфлях на высоком каблуке шагают по неровному тротуару на пути к школе. Несмотря на привычку к такой обуви, идти в ней бывает тяжело – я напряженно жду мест, где плохо положенная плитка вздымается, где старый асфальт зияет провалами и топорщится шершавой крошкой, а где нужно ступать по земле, неровной и иногда скользкой. Я стискиваю челюсти и подкусываю кожу губ, ладони вжимаются в бедра – все эти микродвижения, происходящие сами собой, должны уберечь меня от падения. Иногда это не помогает, и нога подворачивается. Я выдыхаю и хватаюсь за руку младшего брата, если мы идем вместе, или пытаюсь поймать равновесие самостоятельно. Мои бедра и голени слегка дрожат. От напряжения они твердые, словно мясо из морозилки. Но я иду, неся высоко над землей белое лицо с черными, четко прорисованными бровями. Полиэстеровая юбка-карандаш с небольшим разрезом сзади и четырьмя декоративными пуговицами на животе сковывает меня, как и облегающая белая блузка, застегнутая на все пуговицы. Эта одежда безмерно далека от детства – прикасаясь к моей юной коже, она диктует моему телу форму, которую следует принять. Тут втянуть, там потерять, здесь увеличить – вещи диктуют будущее моего тела.
Обувь на низком каблуке кажется мне некрасивой. Я хочу быть восхитительной, женственной, хрупкой и роковой – как в фильмах, где у женщин играючи получается оказаться в безопасности, где они источают магическую силу, перед которой теряется все злое. Я не спрашиваю себя, что именно мне нравится и почему, – просто тянусь к этим примерам, пытаясь скопировать тело, макияж, одежду и манеры. Я озабочена не только внешностью, собственной и чужой, но все же тело липнет ко всему, о чем я думаю. На уроках математики, потеряв линию доказательства теоремы, я ощущаю мокрый жар внизу живота, и округлости геометрических фигур обретают органическую природу. На биологии, под скрипучий голос Аниты Константиновны с ее шелушащейся белой кожей и длинными рыжеватыми волосами, я вижу ручейки крови – одежда и тело биологички источают кисловатый металлический запах, и мне кажется, что под черно-белым брючным костюмом учительница вся в ранах. В кабинете физики доска слишком далеко от парт, и формулы, рассмотренные сквозь дрожащий прищур, навсегда связаны с напряжением мышц и особым наклоном головы, выдвинутой вперед. Узнавая нечто, я всегда находилась в теле и ощущала его ограничения и условия. В одиннадцатом классе я поехала на областную олимпиаду в Скидель, где нас поселили в промозглое общежитие текстильного колледжа. Несмотря на то, что нам выдали по два шерстяных одеяла, все мерзли. Я проводила вечера под этими одеялами (одно подоткнуто под бока и ноги, второе сложено вдвое поверх), в двух кофтах и платке, и единственной книгой, которая у меня была с собой, оказался «Один день из жизни Ивана Денисовича». Я читала про лагерный распорядок, презирая себя за незначительность собственного страдания и за то, что вопреки несопоставимости опыта, так лично увлечена этой книгой. Казалось, у меня не было никакого права читать эту повесть телом, и я пыталась обуздать свой интерес, остановить повторное прохождение по строчкам и мысленное повторение фраз, но тело никуда не исчезало. Ему было холодно, и оно бросалось на описания холода, на жестокость и длительность северной пытки, на расчет и садизм лесоповального труда. Всматриваясь в детали особым взглядом, тело указывало на реальность, не сводимую к рассуждениям о подвиге и его цене. Опыт, из которого не исключили тело, был неудобен, он пугал и приводил в замешательство, выводя из комфортной плоскости умозрительных заключений. Поначалу я не любила это замешательство, эту оставленность вне привычного ландшафта исторических справок. Казалось, что книга заставляет меня понапрасну страдать, щедро наливает кошмар впридачу к ясному и полезному давно решенному прошлому. Потом пустое место, в которое меня выбрасывали страшные «телесные» книги, обрело свои координаты, обросло указателями, и я перестала верить тем книгам, где тела нет.
Блокадные тексты тоже читались телом. В этом был уже знакомый душок нечистоплотности, воровства – ты не имеешь права узнавать черты одного в другом, особенно если это другое такое страшное, ты не имеешь права так отзываться на описания дистрофии и усталости, если никогда не знала такого голода. Но зимой 2022 года тело узнавало и отзывалось, и это страшное чтение, которого ты в иное время всеми силами пыталась бы избежать, узнать по пересказу или хрестоматии, понадобилось все целиком, с дневниками Фрейденберг и Берггольц, с исследованиями Татьяны Ворониной, Евгения Добренко и Риккардо Николози, монографиями Ван Баскирк и Паперно.
Я крашусь перед зеркалом в своей комнате. Высокое и узкое, оно крепится к двери углового шкафа, который должен был занять меньше места, но на деле оказался неудобным и странным. Я придвигаю лицо к серебристой поверхности и раскрываю рот, чтобы кожа внизу лица натянулась. Выдавливаю тональный крем Evelyn и втираю обеими руками. Наношу его на веки и губы. Постепенно лицо приобретает цвет слоновой кости. Потом я мажу губы блеском
