или гигиенической помадой, чтобы они стали сияющими и влажными. Я еще не умею делать стрелки, поэтому просто прокрашиваю ресницы тушью и рисую брови черным карандашом. Потом следует пройтись по коже диском с белой пудрой. Веки можно тронуть бледными тенями Ruby Rose. Эта палетка из сорока восьми цветов была у меня с пятого класса. Я забросила ее после школьного выпускного, хотя палетка так и не закончилась. Она, наверное, продолжает лежать в маминой квартире среди других таких же вещей, которыми никогда больше не воспользуешься, но чей вид вызывает тоску и нежность. Осенью, особенно когда тело и голова от температуры воздуха ощущаются то невесомыми, то тяжелыми, мои тогдашние вещи можно рассмотреть во всех подробностях. Там, вдали, куда я, диссоциируя, уставила неподвижный взгляд, парят розовые серьги в виде звезд и драпируются складки прекрасного атласного платья. Я купила его в секонд-хенде, чтобы надеть на последний звонок, но так и не решилась – платье застегнулось, но было трудно дышать. Снимая его, я подумала, что приберегу платье для вручения университетского диплома – я похудею еще немного, потому что у меня получается.
Время может выражать себя любым образом. Например, с пятого по девятый класс я ходила в блестящих колготках телесного цвета, а в девятом, десятом и одиннадцатом – в матовых черных. Я помню, как осознавала, что оттенки колготок неравноценны и одни цвета лучше других. Образ этой вещицы плотностью двадцать ден не только слился со мной и моими размышлениями о женственности, индивидуальности и самовыражении, но и оказался способным разделять отрезки времени.
После уроков мы с Д.Я. идем на мини-рынок «Неман». Мы смотрим поддельные парфюмы в маленьких цилиндрических флаконах и серьги, которые оставляют на ушах синеватые пятна. Д.Я. берет висюльки со звездочками на конце, я – позвякивающую конструкцию, похожую на фрагмент кольчуги.
Я знаю людей, которым почти не свойственна ностальгия. Я знаю и тех, кто обращен к прошлому гораздо сильнее, чем я. Это не всегда легко разделить: исследовательский подход придает тоске и боли черты нереальности, делает вопросом самообладания и контроля. Те, кто не может вынуть из себя занозу прошлого, говорят об этом уклончиво, обнаруживая свои чувства лишь постольку, поскольку это оживляет интонацию – но предметом высказывания ностальгия не становится. Кажется, в тексте гораздо сильнее, чем где-либо еще, живуч страх показаться неудачником. Это значит: литература требует умиротворения и ясности. Чем меньше ты оспариваешь системы и циклы, тем большую мудрость тебе приписывают. Это значит: из смерти нужно непременно извлечь урок, осознать ее как точку на карте всеобщих пересечений. Чрезмерная впечатленность смертью не делает пишущему человеку чести.
Д.Ш. в этом откровенна. Она говорит, что старшая школа и олимпиады были, возможно, самым ярким и настоящим временем ее жизни. Она была деятельна, ее окружали увлеченные и полные сил люди, в чьих головах бурлили вопросы, находки, цитаты песни. Она была влюблена и еще не знала, как некрасиво все это кончится.
Ноябрь
Каменные часики, подаренные Еленой, давно остановились. Для утраты функции нет слова – часики остаются часиками, даже если их единственная работа навсегда окончена.
С людьми и так, и не так. Во-первых, есть прилагательное «бывшая». Во-вторых, одни слова заменяют другие: учительница – тело, женщина – покойница, она – мертвяк, еще одна, новая, заказ. Третье лицо, сниженная лексика, метонимия, страдательный залог. Ее одели в случайную одежду, покрыли голову марлевым платком в мелкие розовые цветы, рассмотрели предложенную фотографию, сравнили с серо-синим лицом и попытались повторить. Гример не справился, и лицо получилось чужим – заострившийся нос, стекшие распластанные щеки, бледные губы, складка на шее.
Золотистый обод крошечного циферблата и такие же стрелочки, ониксовая округлость с яблоневым листком – часики стоят, припорошенные пылью материнской квартиры. После упразднения всех функций у них все равно осталось значение. Подаренные как метафора, они остались как память.
Парная терапия
Я цепляюсь за любовь и за совместность, даже когда они утрачивают смысл. Мои первые отношения начались в шестнадцать и с тех пор я почти всегда была с кем-то – перетекая из одной любви в другую, приноравливаясь к людям и обстоятельствам, я расходовала силы неэкономно. Не потому, что романтическая любовь казалась мне важнее всего прочего – просто нечто во мне, огромное и голодное, пожирало меня в темноте ночи и осаждало днем, мешая думать. Тратя силы на поиски и удержание любви, я также приобретала, поскольку выторговывала у этого нечто свободу от его зубов, от невыносимого неумолчного голоса.
Когда отчим и мать ссорились, мы с братом продолжали делать уроки. Я клала учебник и тетрадь на пол, чтобы быть поближе к двери и слышать, что за ней происходит. Скоро домашняя работа начинала казаться бессмысленной: склоняя по падежам немецкие артикли, я подозревала, что все это ненастоящее, что не существует мира, где вставленные в пропуски слова имеют какое-либо значение.
«На свете счастья нет, но есть покой и воля», – эту цитату из Пушкина Елена произносила, чтобы завершить какой-нибудь невеселый, но иронический разговор. Мне было непонятно, о чем речь. Друзей Пушкина сослали в Сибирь, его самого мучили цензурой и запретами – где же тут воля, откуда может взяться покой? Счастье, возникающее спонтанными промельками, кажется куда более реальным. Я думаю об этой цитате половину своей жизни – с тех самых пор, как впервые услышала ее в Еленином кабинете. Кажется, что Пушкин имел в виду устойчивость и воспроизводимость определенных состояний. Скорее всего, он не писал о том естественном и случайном счастье, которое время от времени возникает и проходит. Фраза становится ясной, если посмотреть на счастье и покой как на цели, классическое композиционное «и жили они долго и счастливо».
Инъекции ботулотоксина, введенные в мой лоб и подбородок, скрывают то, насколько я невыносима, но слова меня выдают. Я стараюсь извлечь пользу из онемения мышц, чтобы подумать над ответом чуть дольше обычного. Раньше одно выражение моего лица показывало, что я настроена на скандал. Н. говорит: «Ботокс дал тебе такое безмятежное лицо». Это не только вид – укол расслабил извечный спазм подбородка, нервную волну, в которую собиралась кожа. Я перестала ощущать это место на лице. Многолетнее напряжение прошло. Я с удивлением рассматриваю отражение в зеркале: от инъекции мышцы подтянулись, и я увидела в зеркале лицо, которого у меня давно нет. Спустя полгода действие ботулотоксина стало ослабевать, и гравитация восстановила свои права.
Мы с Н. ходим на терапию для пар. Это онлайн-сессии, во время которых мы
