В свои семь или восемь лет он догадался: Ника рассказывает ему не всё. Взрослые (а теперь ещё и сестра) что-то знают –
и молчат. Ему не хотелось взрослеть. Он чувствовал себя уютней в понятном и мирном детстве, со свежим запахом папиного одеколона, с ним самим и нарядной мамой, пускай они уходят на целый вечер, но утром будут торопиться на работу, а Ника в школу; в том времени хотелось оставаться как можно дольше. Не зная, кто такой Питер Пен и тем более Фрейд, он согласился бы ходить в детский сад сколько нужно, чтобы только ничего, ничего не менялось — изменения, как показал его недлинный жизненный опыт, приносят только плохое. Зачем нужна точка опоры, если цель — перевернуть землю? Пусть она спокойно вертится, лишь бы дом уцелел.
К ним часто приходили гости. Алик радовался: значит, мама не будет ссориться с папой. Но гости уходили, и родители ссорились и выкрикивали обидные слова, и всегда это было связано с папиными командировками. Совсем маленьким он думал, что папа едет командовать; оказалось, это просто работа, только в другом городе. Когда он возвращался то начинали ругаться — кричали, перебивали друг друга, ты хоть детей постыдись… Уходили доругиваться в папин кабинет и кричали там: а мне нечего стыдиться, ты сам… Они с Никой мечтали, чтобы гости приходили чаще.
…глоток, последний.
9
Сколько раз и сын и дочка просили после очередного рассказа: запиши, интересно же! Ника отмахивалась: что я, Плутарх? Кому нужно моё жизнеописание? Нам, уверяла Наташка: другой опыт, другие реалии. Например, история про «разрыв сердца» сначала вызвал гомерический хохот, а потом недоумение: заставляли есть кашу? Какое они имели право заставлять ребёнка?! Почему твоя мама не подала на них в суд?.. Обоим повезло: хороший попался садик, а потом американское восприятие наложилось. И как после этого рассказать про дикое наказание в спальнях? Abuse, harassment…
Они не ждут стилевых красот, и записать не хитрость: писала же она школьные сочинения, научные статьи. Прибавится ещё одна молекула, куцая человеческая история, уложенная строчками не на бумаге даже, а в терпеливом компьютере. Здесь нужна простая схема, хроника по древней модели: Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова. Некоторые детали оживят повествование, чтобы не получилась голая статистика. Вполне решаемо: вместо чечевичной похлёбки — детсадовская каша или слипшиеся макароны по-флотски в школьной столовой.
Разбирая семейный архив, она так и этак примеряла идею записать что помнила. Помнила не много, но какие-то подробности высвечивались, и всегда неожиданно: например табличка на углу дома с названием улицы, где жили они с мамой: «2-я Вагонная» — при том, что ни «первой» ни «третьей» Вагонной не встречала, но маленькая Ника верила: где-то они есть. И на «первой» Вагонной никакая Машка не живёт и Людка не дразнится, зато на «третьей» есть другая Машка с другой Людкой, ещё хуже, чем у них на Второй. А старушка, разогревавшая для неё суп, осталась безымянной и лишённой внешности, если не считать рукава вязаной кофты с бугрящимся комком носового платка.
Такой же безликостью и безымянностью отличалась и популярная в то время игра — вырезывание ножницами бумажных трафаретных кукол с единственной целью нарядить их в бумажные же туалеты, которые тоже следовало вырезать. Мама часто приносила листы с топорно выполненными рисунками, и Ника добросовестно щёлкала ножницами, в чём и состояла цель унылого занятия.
Сюжетов хватает, однако бдительно включалась внутренняя цензура. Всё ли нужно рассказывать? Как воспримут они постоянную ложь матери «я-поговорю-с-заведующей»? Рассказывая, говори о себе, не о ней — нельзя злословить о покойных, они не могут защититься. Получается, один пишем, два в уме. Мифические переговоры матери с Жабой остались не упомянутыми.
…Мама так и не устроилась работать в садик. Одинаковые дни проходили скучно. Неожиданный праздник наступил в виде пятнистой зелёночной ветрянки. Зелёнка не мешала ничему — ни рисовать, ни читать, а скучных бумажных кукол Ника тоже щедро раскрасила зелёнкой. Блаженное безделье дало толчок творческой мысли, и когда ветрянка сдалась и струпья болячек отпадали один за другим, Нику осенило.
Собираясь утром в садик, она озабоченно топала по комнате в одном чулке.
— Ну что ты возишься? — Мама раскручивала перед зеркалом бигуди.
— Резинку не могу найти…
— Ищи!
Про сложную интригу с резинками давно рассказала. Пришлось долго объяснять и даже рисовать детское бельё (тут и пригодились бы бумажные куклы). На майку надевался лифчик — короткая полотняная жилеточка на пуговицах, по бокам которой тоже были пришиты пуговицы. К этим боковым пуговицам крепились петельки резинок, другим своим концом они пристёгивались специальным зажимом к краю чулка. «Почему не колготки?» — удивилась Наташка.
Попробуй объясни, что колготок не существовало — если не в природе, то в одной стране. Детский лифчик выполнял функцию мужских подтяжек, только держал не брюки, а чулки. Процесс одевания затягивался: резинка могла непредсказуемо отстегнуться и улететь на люстру, или отрывалась крепящая её пуговица и катилась под шкаф, или… Затейливая упряжь зависела от капризов дефицита: сегодня в изобилии продавались резинки, зато не было чулок; завтра могло случиться наоборот. Дефицит не знал возрастных барьеров: женская сбруя для крепления чулок отличалась от детской только географией расположения на теле: четыре резинки вместо двух были прикреплены к поясу, плотно обхватывающему бёдра, в то время как детский лифчик, не знавший разницу между полами (ликуйте, феминистки!), возродил её, повзрослев и превратившись в бюстгальтер и подтяжки.
Тёмное зимнее утро, запах сбежавшего молока, поиски физкультурной формы. Под бодрые звуки радио мать одевает Алика, натягивая лифчик с резинками, когда-то принадлежавший Нике.
…тёмное зимнее утро на Второй Вагонной мама пудрится у зеркала. Что тогда навело на крамольную мысль — резво катящаяся по кривой пуговица, ветчинно-розовый цвет резинок или пятна зелёнки, бледнеющие, как и надежда никогда не возвращаться в садик? Как бы то ни было, время прошло в поисках злосчастной резинки — не вести же ребёнка по морозу без чулок, в одних рейтузах, которые в садике нужно снимать. «Да что за наказание! — мама сердито ворошила бельё. — Сегодня куплю новые. Не скучай!»
Целый день свободы, не отягощённый кашей «разрыв сердца», нескладным пением под рояль или тягостной прогулкой во дворе: «Снег не трогать, кому сказано?», когда рука за спиной воспитательницы сама тянется к сугробу. Свобода! — Какая уж тут скука. Ника легла на пол и долго всматривалась в черноту под диваном, не видна ли закинутая вчера резинка.
На смену пропавшей появились новые. Пришлось вернуться к ежедневной
