конце концов. Но стоило ему немного поддаться (а поддавался он почти всегда, пусть и самую малость), как наступление было уже не остановить. Продолжая разыгрывать невинность, девушки захватывали в его квартире плацдарм за плацдармом, действуя тихо, стремительно и почти незаметно. О, они были искусными стратегами! Как бы невзначай в его ванную прокрадывались их зубные щетки, тапочки и пузырьки. То были вовсе не безобидные вещицы (так мог думать только круглый дурак) – то были авангарды девичьей армии, вторгшейся на его суверенную территорию. Когда-то их так и называли – квартирьерами. Дальше подтягивались гардероб, аквариум и библиотека. Как только квартира была захвачена, стремительный любовный блицкриг переходил в свою наиболее опасную фазу. Тут в ход пускались россыпи хитроумнейших эмоциональных рокировок, осторожные выпады конем, ладьей и безобидной с виду королевской пешкой. Ураганы ласк сменялись слезами, капризами и стуком отважного кулачка по кухонному столу. Всегда чуткий к сигналам настоящей угрозы, Герман отлично понимал значение этого стука: это был стук в его сердце, настойчивый и властный – стук, за которым его поджидали фата, марш Мендельсона и посверкивающее в коробочке обручальное кольцо. Вот тут-то оккупанту и наносился ответный удар. В одно прекрасное утро – о, оно было воистину прекрасным! – Герман являлся в комнату, облаченный в камуфляж, с пухлой дорожной сумкой в руках, и суровым голосом сообщал, что отправляется на раскопки. Ключи, ввиду внезапного приезда родственников из Свердловска, предлагалось немедленно сдать, рыбок и библиотеку отвезти обратно. Тут, конечно, были объятия и слезы, и просьбы о скорой весточке, и тихие прощальные всхлипывания на плече. Но за время его отсутствия чувства девушки успевали немного остыть, а сам Герман – основательно подзабыть некоторые свои опрометчивые обещания.
Он предчувствовал: если однажды что-то – или кто-то – сможет привязать его к городу насовсем, это будет женщина. И поэтому когда отношения заходили слишком далеко, он звонил в Контору, узнавал, не предвидится ли у них работы, и при первой возможности сбегал от девушки в степь.
Размышляя над историей мира, Герман допускал (в шутку, разумеется, но с долей настоящего убеждения): если бы не женщины, мужчины так и остались бы кочевниками. Именно женщины, изнуренные тяготами пути, однажды сказали (высунув, должно быть, головы из повозок): всё, с нас хватит, мы дальше не пойдем! И мужчины были вынуждены остановиться и построить первые города. На женщинах лежит роковая, онтологическая вина за появление цивилизации. Если бы не они, мир, возможно, поныне был бы полон скрипа кибиток и ржанья коней, полон движения, песен и всеобщей детской, языческой радости вечного обновления. Но если мира уже нельзя было спасти, то сам Герман хотел оставаться кочевником – не только по склонности, но также и потому, что связывал с этой жизнью одну свою большую мечту, рассказ о которой еще впереди…
Глава 4
Цыганский хутор
1
Жизнь археолога в русской глуши сопряжена не только с различными бытовыми трудностями, необходимостью покорно сносить все виды непогоды, до вьюг и наводнений включительно, но также и с некоторым недоверием, а порой и настоящей враждебностью местного населения. Явление это, по всей видимости, сугубо наше, национальное – вряд ли с чем-то подобным сталкивается немец или француз. Как бы там ни было, а факт не подлежит сомнению: к археологам в русской глубинке питают странную нелюбовь. Особенно это бывает заметно в маленьких глухих деревнях, где ко всякому незнакомцу относятся настороженно, а уж к целому скоплению чужаков, да еще и с лопатами в руках – тем паче. Как знать, возможно, это отголосок татаро-монгольского ига… Чаще других с этим сталкиваются разведчики, вроде нашей команды. Если участники оседлых, долговременных экспедиций имеют возможность обжиться и познакомиться с туземцами, найти с ними общий язык (нередко путем совместного распития крепких напитков), то разведчики всегда ограничены своей краткой миссией. Никому заранее не сообщая о своем приезде, они объявляются внезапно, как саранча, по-хозяйски располагаются рядом с чьей-нибудь пашней или огородом и немедленно принимаются за работу; держатся же обычно гордо и независимо. Появление их часто производит переполох. Должно быть, отчасти этому способствуют оливковый, защитный цвет армейских «буханок», на которых разъезжает большинство подобных бригад, и камуфляжи незнакомцев – явные признаки людей войны, тем более подозрительные, что никаких знаков различия у археологов нет. Но даже когда разведчики вежливо представляются, неприязнь к ним не только не исчезает, но, напротив, приобретает угрюмый, а подчас и воинственный оттенок. Вероятно, в самом прозвании археологов, а также в их манипуляциях с землей таится нечто загадочное и потому неприятное. Примечательно, что представители других землеройных профессий такой антипатии не вызывают. Туземец рассуждает так: дорожники или укладчики кабеля – те ясно, полезным делом занимаются. Геологи – тоже куда ни шло. Но археологи? Кто они, зачем здесь? Клад, что ли, ищут? Как это? В нашей земле? И подошедший крестьянин темнеет лицом, прячет руки в карманы и с оглядкой возвращается назад, а потом такое рассказывает землякам, что у них кулаки сжимаются от ярости.
Так, конечно, бывает не всегда. Иногда разведчикам сопутствует вполне безобидное любопытство, и щербатые улыбки хмельных трактористов, и ласковая забота какой-нибудь сердобольной старушки, несущей им теплый еще пирожок, завернутый в вафельное полотенчико. Тут многое зависит от степени сытости подошедшего, от степени его похмельности, от того, хороша ли погода, уродилась ли картошка, и множества других вещей. И если картошка уродилась, а погода хороша, то крестьянин присаживается на корточки и, посасывая травинку, добродушно спрашивает чужаков:
– Золотого коня ищете?
Глаза его при этом лукаво светятся: мол, знаю я вас, кладоискателей, перевидал на своем веку! Копайте, болезные, надрывайте спину, все равно ничего не найдете…
На юге России Золотой конь, а вернее, неистребимый народный миф о нем, невесть когда и как зародившийся, составляет подлинное проклятие археологов. Где бы они ни копали – в песках ли Астраханской области, в черноземах ли Ростовской, – он преследует их повсюду. У коня меняется только владелец. Одни уверяют, что его закопал (в других вариантах мифа – утопил в реке) Александр Македонский, другие – что Чингисхан, третьи приписывают его утерю Тамерлану, и лишь немногие, самые просвещенные – Аттиле. В разные годы приходилось сталкиваться с этим мифом и команде «Археобуса».
– Золотого коня ищете? – спрашивал, сверкая золотым зубом, чубастый комбайнер.
– Знаю! – уверял толстомясый пасечник. – Вы эти… как их, мать?.. геологи! Коня ищете, которого Македонский потерял.
Табунщиков, любивший при случае подшутить над местными, напускал на себя простонародный вид.
– А как же! Его, родного. Ибо вышла такая постановленья,
