собравшись и пошептавшись между собой, отказывали Кандинскому принять его работы для выставки? Они отвечали весьма формально, что та или иная композиция слишком велика по размеру, или выбивается из общего плана, не гармонируя с другими произведениями и даже с цветом стен выставочного зала. Фактически это было то, что слишком часто встречается в богемной среде и во всех сообществах деятелей искусств: это была элементарная зависть. Кандинский, сам организовавший «Фалангу», был ее лидером не за счет каких-то командирских качеств – не было их у него в помине, он всегда был истинным интеллигентом. Но он был не только выдающийся талант, истинный мастер, он был человек высочайшей работоспособности, творивший, казалось, даже во сне. Как же тут не объявиться завистникам и недоброжелателям!
Однако нынче, занимая места в концертном зале, все мило раскланивались с ним, цвели на лицах подобострастные улыбки.
Василий особо не размышлял над всей этой фальшью. Его интересовало другое. Он уже много слышал о Шёнберге и желал поскорее услышать его.
После того концерта он написал свою «импрессию» – «Впечатление». Картина эта звучала, ярко и трепетно. А потом он собрался с мыслью и сел за письмо композитору. И между ними завязалась долгая дискуссия. Они ведь были единомышленниками в главном – в своей свободе и чистоте помыслов об искусстве.
«Родство диссонансов, пантональность, которая есть не отсутствие, но синтез всех тональностей, все эти революционные приемы, все непривычное звучание – это то, что я ищу в живописи», – писал Кандинский.
Синий всадник
1911
Взамен «Фаланги» быстро образовалось новое дружеское сообщество живописцев.
Как всегда, новая оригинальная творческая идея пришла в голову Василию. Идея эта состояла в создании альманаха, посвященного новым движениям в искусстве.
Одним из необычных и загадочных талантов в то время был швейцарский художник Пауль Клее. Кандинский сразу подружился с этим искрометно ярким живописцем и считал его колоритнейшей фигурой европейского авангарда.
Пауль тоже видел в Кандинском единомышленника и друга, человека красивой души, как он называл его в своих дневниковых записях.
Франц Марк писал только животных, отчего-то считая людей значительно менее совершенными объектами. Чаще в любимых синих тонах. Писал газелей, оленей, волков и даже свиней, но особенно любил лошадей. Он умел изображать их так, что, хотя манера его и стиль были порой далеки от реализма, его кони обладали каким-то осмысленным характером. Воплощенный дух природы и первозданной чистоты витал в его картинах.
Василий тоже любил лошадей и любил изображать их. Любовь эту разожгла в раннем детстве верная Соловка, когда мальчик, играя с ней, представлял себя скачущим верхом во весь опор стремительным карьером или веселой прогулочной рысью.
Но главным в сюжетах Кандинского был человек. Всадник – рыцарь, защитник, как символ Небесного царства Святой Георгий на русских иконах и простых деревенских лубках, бережно собираемых художником со времени его путешествия на север. Всадник – борец. Борец за истинное искусство. Смелый наездник, бесстрашно преодолевающий любые препятствия. «Бегущий навстречу опасности».
Решение создать альманах бурно обсуждалось с Францем и Паулем. Марианна и Алексей с готовностью включались в дискуссию. На его страницах следовало представить разные жанры и виды искусств, разные идеи. Предполагалось наличие народных мотивов, восточное и западное направление.
Пауль считал, что отдельные страницы нужно уделить детскому творчеству, и даже творчеству психически нездоровых людей. Ведь они, как никто другой, открыты и честны во взаимоотношениях с листом бумаги, на котором изображают то, что видят своим измученным душевными страданиями сердцем.
Безусловно, в новое авангардистское движение должны были войти не только художники. Почему бы там не быть музыкантам, поэтам, артистам, философам? Как много может рассказать читателю альманаха, например, Шёнберг!
И только Габриэле не участвовала в обсуждении, скрывая очередную досаду – она считала, что в первую очередь с ней должен был Василий поделиться задумкой, и принять решение вместе с ней! Ей, мучимой неясной ревностью, казалось, что для нее не нашлось здесь места. К тому же гостеприимный расписной Мюнтерхаус был будто бы отодвинут на второй план: художники теперь чаще собирались в кафе «Золотое яблочко». Разве это было справедливым?!
Василий, казалось, не замечал перемен в ее настроении. Между делом он однажды спокойно предложил ей прокатиться к озеру на велосипедах, как в старые добрые времена. Она отказалась, сославшись на необходимость закончить работу. Он пожал плечами: как угодно. И так же спокойно отправился на прогулку один. Она смотрела вслед: как легко и безмятежно удалялся прочь знакомый силуэт!
Вернувшись в прекрасном расположении духа, Василий небрежно спросил, имеются ли у нее какие-то идеи относительно «Синего всадника», и поделился своими.
– Мне кажется, мое мнение уже ничего не значит! – запальчиво ответила Габриэле. Василий засмеялся в ответ и обнял ее. Она попыталась уклониться, но быстро сдалась и уронила голову ему на плечо.
Меж тем «Синий всадник» захватил художников абсолютно.
Кандинский первым начал говорить о синтезе всех искусств, об отражении цвета и формы в музыке. Другие подхватили, сначала восторженным шепотом, а затем все громче, все уверенней рассуждая о беспредметности в живописи, порой восхищаясь откровенной наивностью и простодушием детских рисунков и творений душевнобольных.
Альманах стал манифестом авангарда и вызовом закаменевшему европейскому обществу с его тяжелым неповоротливым взглядом на все новое.
Само слово «импрессионизм» было не в ходу и не в чести. И молодые художники – всего лишь смелые экспериментаторы, талантливые бунтари, а никакие не импрессионисты.
– Оформишь обложку? – спросил Марк у Кандинского.
– Конечно! – с готовностью отозвался тот. – Концепция готова!
Вот он – синий всадник. Индеец, гарцующий на синем скакуне, на своем мустанге, рядом с названием: «Der Blaue Reiter».
«Синий всадник» мчался сквозь простор и время, сквозь яркие сюжеты и захватывающие мотивы в сердце чужой страны, ставшей близкой и родной для русского художника.
Однако русские мотивы не покидали его быстрый мастихин. Картина «Русский всадник» тоже произвела фурор. Молодой царевич, князь, витязь… Дух стремления вперед, дух защитника своей земли, дух отрешенного бесстрашия. Конь его устал, но не остановится, пока витязь в седле…
Труд «О духовном в искусстве» пришелся на годы расцвета «Синего всадника». И как же вдохновенно работалось, как радостно было осознавать свою неутомимость и легкость кисти!
Первая мировая война застала Кандинского в Мюнхене. В воздухе будто бы висела сжимавшая сердца тревога. Пронзительная печаль от известий о массовой гибели русских солдат под угарными ипритовыми волнами била в сердца соотечественников.
Кандинский вновь был лишен покоя. И Россия, и Германия были близки и дороги его израненному тревогой сердцу. Теперь, когда обе его любимые
