страны направили штыки друг против друга, ему все чаще снились тревожные сны. Он видел во сне отца, тетушку Елизавету.
Франц Марк ушел на фронт добровольцем. Прощаясь, он сказал Василию:
– Я прекрасно осознаю, что один я ничего не значу для армии Кайзера. Но я не могу остаться в стороне. Может быть, и ты решишься?..
– Воевать против родины?
– Ах да… Я и забыл, что ты русский… – горько усмехнулся друг.
Письма от Анны приходили хотя и редко, но казались такими нужными, что он перечитывал их бесконечно.
В очередном письме она сообщала, что познакомилась с удивительным человеком – коллекционером Сергеем Щукиным, устроившим выставку произведений импрессионистов. «Представь себе, – восторженно писала она, – Пикассо, Дега, Матисс, Огюст Ренуар! И Клод Моне!!!»
Из конверта выпал листок в красивой виньетке. Это было предложение организовать персональную выставку за подписью самого мецената.
Василия тянуло в Москву с такой силой, что он готов был в этом безотчетном порыве срочно мчаться на вокзал. Он быстро и привычно собрался в дорогу…
В очередной раз Габриэле со вздохом согласилась опять остаться одна… Прежней теплоты в отношениях она давно не ощущала. Однако в глубине не успокоенной своей души все еще надеялась стать законной женой. Ведь они были обручены!
Первая персональная выставка состоялась в Москве.
И это был не просто успех, это был фурор! Он был окружен почитателями, ему дарили цветы и говорили комплименты, даже такие:
– Я ничего не понимаю в вашей живописи… Но дух захватывает!
Или:
– Что изображено, неважно! Важно, что голова кружится, и хочется туда… В картину! Прямо вот чтобы меня окружали эти цвета и краски!
Анна, пряча лицо в пышных букетах, незаметно утирала счастливые слезы…
Пока он был в Москве, Габриэле отправилась в Стокгольм, чтобы организовать выставку работ, своих и Кандинского.
Получилось все как нельзя лучше. Нашлись заказчики, уже знакомые с ее картинами. Она даже подружилась с Бертой Ларсен – супругой владельца выставочного салона, дамой весьма прогрессивных взглядов, с жадностью ловившей все новое в искусстве, горячо одобрявшей одну из главных истин Кандинского: холст должен передавать чувства, а не детали действительности. А мысль, выраженная посредством краски, может быть беспредметна.
Когда Василий прибыл в Стокгольм, его встречала Габриэле со своей новой знакомой. Сразу поехали в дом супругов Ларсен, блиставший изысканной роскошью и удивлявший неожиданными архитектурными формами.
Облик дома многое говорил о владельцах, не боящихся перешагнуть через закаменевшие устои и заржавевшие традиции векового общественного мнения.
За окнами, прикрытыми тонкими люрексными занавесками, играло светлыми бликами море. Улыбающаяся Габриэле стояла рядом с таким видом, будто вся эта роскошь и весь этот морской пейзаж принадлежали только ей, и она готова была ими поделиться.
Угощение же было весьма скромным – кофе, сливки и мелкое хрустящее печенье в хрустальных вазочках. Здесь так было принято.
Василия убеждали расположиться в гостевом крыле дома, но он предпочел незатейливый гостиничный номер. Габриэле едва скрывала огорчение. Ей нравилось у Ларсенов.
Несомненный успех выставки был предопределен ее неустанными усилиями. И когда неожиданно много зрителей остались слушать лекцию о цвете и форме, Кандинский искренне благодарил свою верную подругу за организацию чудесного события.
Она сияла. Наверное, непрочность их отношений – миф, ничего не значащая глупая придумка ее встревоженного воображения. Разве может быть иначе? Он же только что, склонившись, целовал ее руки, крепко сжав в сильных ладонях.
Она спросила, поедут ли они вместе в Мюнхен или в Мурнау, но он ответил, что едет в Москву…
– Может быть, я поеду с тобой? – спросила Габриэле, с надеждой поднимая на него глаза.
– Что ты, Элла! В Москве не так легко живется, как здесь. Там холод, ветер, вьюги. Там бунтовщики, озлобленные, жестокосердные, ненавидящие…
– Как же ты там живешь?!
– Ты знаешь: я люблю свою родину. Любовь не требует удобства и комфорта.
– Когда мы теперь увидимся? Ты не помнишь своих обещаний!
– Напрасно ты расстраиваешься. Жизнь не заканчивается сегодня.
Габриэле этот ответ показался уклончивым.
Нина
1916
– Алло! Алло! – нежно пропел девичий голос. – Прошу к телефону господина Кандинского!
– Алло! Кандинский у телефона! Я слушаю вас!
– Здравствуйте, господин Кандинский! Я решилась побеспокоить вас по просьбе организаторов художественной выставки, которую готовят в музее изящных искусств имени Александра Третьего. Меня зовут Нина Андреевская. Мне поручено выяснить условия вашего участия. Мы искренне надеемся, что оно возможно.
Кандинский немного помолчал, потом произнес довольно сухо:
– Позвольте полюбопытствовать, откуда вам известен номер моего телефона?
– Простите, господин Кандинский, мне следовало начать именно с этого. Я знакома с вашим племянником Анатолием Шейманом. Я осмелилась испросить ваш номер у него.
– Понятно. Хорошо. Вас интересует, на каких условиях я предоставлю свои работы? Собственно, главное условие: до начала основного периода подготовки я должен осмотреть зал и решить, какие из картин будут занимать то или иное место в зависимости от особенностей освещенности. Кроме того, меня интересует, кто из художников будет представлен в непосредственной близости от моих полотен. Вы же понимаете, это важно!
– Безусловно, господин Кандинский, все будет учтено организаторами. Вам предоставят полнейшую информацию обо всех деталях и учтут ваши пожелания.
Они еще поговорили о каких-то незначительных подробностях, и художник спросил:
– Позвольте узнать, в число организаторов вы лично входите?
– Моя роль очень невелика…
В этот момент ему показалось, что собеседница смущена. Голос ее дрогнул и оттого показался ему еще более нежным и милым.
– Но вы будете на открытии? Мне хотелось бы увидеть вас лично (это он произнес неожиданно для самого себя).
Следующий свой холст посвятил новой теме и назвал его «Незнакомому голосу». И, вспоминая оттенки удивительных мелодичных звуков, старался изобразить каждую нотку, каждый тончайший нюанс на солнечном фоне. Непременно на солнечном фоне!
Выставка состоялась через месяц.
Картина «Незнакомому голосу» занимала на ней центральное место.
Ах, эта темнокудрая девочка, юная, свежая, с нежным загаром на тонкой шейке, с таким живым выражением улыбчивого лица…
Она подошла к нему, как только он на несколько минут остался один после того, как разошлись назойливые посетители и журналисты, робко поздоровалась и представилась:
– Нина Андреевская.
«Именно такой и должна была быть обладательница этого чудесного голоса», – подумал он.
«Именно о таком живописце Кандинском мне рассказывали, – подумала она, – импозантен, элегантен, свободен и раскован… А глаза! Потрясающие голубые глаза на смуглом лице…»
Их отношения развивались небыстро.
Художнику было уже около пятидесяти, а девушке не исполнилось и двадцати.
И все же новое чувство захлестнуло его с головой. Стоя за мольбертом, держа в руках мастихин и кисти,
