же. Я хотел за один день пересечь ледник, дойти до перевала, спуститься с него, пройти второй ледник – Гвандру – и выйти к озеру. В крайнем случае там уже можно заночевать в человеческих условиях (леса еще нет, но трава уже есть). А по-хорошему надо пройти еще километров пять-семь, спуститься к лесу и заночевать у костра. Но я знал, что всякое может случиться… Нет, совсем не обязательно какой-нибудь экстрим. Но один из нас может оступиться и растянуть связки на ноге. А еще можно свалиться в неглубокую трещину и намокнуть, и придется распаковывать рюкзак и переодеваться. А потом туман вдруг опустится, и мы будем пережидать непогоду… И доползем до озера, когда солнце сядет.
Или ничего не случится, и мы засветло дойдем до озера и даже до леса. И тут хлынет мерзкий холодный дождик, и начнем мы ставить мокрую палатку на мокрую траву в местах, где по ночам градусник падает заметно ниже нуля (по крайней мере, на высоте озера точно падает). И будем лежать в сырых спальниках и вспоминать те тридцать минут, которые потеряли днем. А не затевались бы с обедом – успели бы поставить палатку до дождя.
И так вот мы шли по леднику Мырды, слегка подкрепившись сушеными абрикосами, и все мыслимые стихии окружали нас и вливали в нас свою энергию. Я, честно говоря, в таких условиях вообще могу не есть, и даже не хочется. Потому что солнце, и воздух, и глоток ледниковой воды дают тебе все, что надо…
А потом мы увидели широкую трещину. Она извивалась и уходила вдаль в обе стороны. Одного конца ее не было видно, второй упирался в крутой скальный выступ, карабкаться на который нам явно было не по силам. В нескольких местах трещину пересекали снежные мосты. Один такой мост лежал прямо перед нами. Он был довольно широким (в смысле, слева направо) – метра три, не меньше. Мне он показался достаточно прочным – снег успел слежаться, это был плотный наст, по краям толщина его была сантиметров тридцать, но в центре, наверное, побольше.
Ширина трещины была в этом месте минимальной – около полутора метров. Мысль о том, чтобы прыгать, мне и в голову не пришла. Даже сняв рюкзак, таким прыжком можно к чертовой матери обвалить края трещины и приземлиться на дно, которого и видно-то не было. Я даже не стал подходить к ее краю и смотреть на это дно.
Я отошел от трещины, отстегнулся, забрал у Ирины ледоруб и надел на него свой карабин с веревкой. Потом вбил ледоруб в наст и стал сверху, чтобы он уж точно не выскочил. Часть веревки я смотал в кольцо и взял в руки, чтобы стравливать постепенно. Ирина была легче меня, и я велел ей идти первой, не топая и не задерживаясь. Она так и сделала, и наст не шелохнулся и не скрипнул под ней. Она перешла на другую сторону, и я снова пристегнулся и перекинул ей ледоруб. Я думал, Ирина поставит такую же страховку, как и я, но она подобрала ледоруб и пошла вперед, даже не привязав его к усу. Я окликнул ее, но она не услышала, потому что был сильный ветер, он прямо выл в ушах. Кричать громче я не стал, чтобы не вызвать обвал моста, – вообще-то, это предрассудок, криком даже лавину не сдвинешь, не то что мост, но мало ли… Можно было подождать, пока веревка натянется, и знаками показать Ирине, что она должна делать. Но она все равно грамотно не сделает… Да и не настолько я тяжелее Ирины – раз она прошла, то и я пройду… И я ступил на мост…
И тут раздался треск, и мир вокруг рухнул, превратившись в облако белого крошева. Я инстинктивно попытался ухватиться за край трещины, меня ударило о какой-то выступ, я проехал задом по льду, зацепился за что-то рюкзаком, приложился мордой о колючий наст и наконец повис на своих «трусах», раскачиваясь и ударяясь о стену. Я даже не испугался – настолько это было неожиданно. Потом я понял, что произошло. И еще я вспомнил, что Ирина не привязала ледоруб к «усу». Я представил, как она лежит на снегу, вцепившись в ледоруб, который она, видимо, успела воткнуть в наст (успела, раз я еще жив). Склон там был направлен в сторону трещины. Если она отпустит ледоруб, мы оба немедленно ухнем вниз. Да если бы и не было никакого склона, женщине на скользком насте не удержать мои шестьдесят пять килограммов плюс рюкзак, висящие над пропастью. Я буду жить ровно столько, сколько она сможет держаться за ледоруб. Наверное, когда веревка потащила ее назад, она успела зарубиться, пока ее волокло по снегу. И значит, она растянута между ледорубом, в который вцепилась вытянутыми руками, и веревкой, на другом конце которой висят все мои килограммы и моя жизнь. И тут мне стало по-настоящему плохо. Я понял, что это может длиться еще несколько минут, а если она проявит мужество и упорство, то несколько десятков минут. И это будут самые страшные минуты моей жизни. А потом я умру… или умрем мы оба.
– Расстегни карабин, – сказал я. Я боялся кричать, чтобы не вызвать обвал и не обрушить что-нибудь еще. И я боялся, что она не сможет расстегнуть карабин, потому что руки у нее заняты ледорубом, а как только она его бросит, она рухнет в пропасть вслед за мной.
Наверху молчали. Я даже не знал, слышит ли она меня. Я потянулся к своему карабину и попытался открутить муфту, но дрожащие пальцы не слушали меня. Они хотели жить. Мой разум знал, что я уже умер, но тело сопротивлялось. Руки тряслись. Кроме того, я подумал, что натянутая до предела веревка не выскочит из карабина, даже и расстегнутого, – ведь она проходит выше защелки. Тогда я достал из кармана нож. Перерезать веревку можно и дрожащими руками. Или я просто тяну время? Мне стало стыдно, и страх слегка отступил. Вот он, самый главный момент в моей жизни. Момент, для которого я читал книги о сильных людях, и ходил в горы, и тренировал дух и тело. Момент, который не повторится. Переиграть его нельзя. В вечности я останусь тем, чем буду сейчас. Я вынул нож из чехла. Вспомнил почему-то, что в рюкзаке у меня есть фляжка с коньяком и шоколадка. Я их берег для ночи после перевала. До слез стало жалко эту фляжку. Я полоснул по веревке. Это был качественный витой шнур, состоящий из множества нитей. Несколько нитей лопнули. Я стал резать дальше… Я резал очень медленно – пальцы сопротивлялись, как будто жили своей жизнью и принимали решения независимо от меня… И тут я услышал Ирин голос над самой своей головой:
– Женька, ты в порядке?
Я не понял, как она здесь оказалась и почему веревка по-прежнему натянута. Я только испугался за нее, потому что мне самому терять уже было нечего.
– Блядь! Сейчас ты свалишься вслед за мной! Отстегни карабин! Отползи от края!
– Я уже отстегнула, точнее обрезала. Я закрепила веревку на ледорубе.
Сначала я ничего не мог говорить. Потом я долго и тихо матерился – это были единственные фразы, которые у меня получались. Наконец я спросил:
– Как ты это сделала?
– Когда мост затрещал, я упала на ледоруб и вогнала рукоятку в наст, а карабин, прямо застегнутый, как он был на мне, нацепила на клюв ледоруба. Мост ведь не сразу рухнул – ты довольно долго падал, несколько секунд… Потом я отрезала «лифчик» от карабина – резанула где придется. Наверное, я все неграмотно сделала, и я испортила «лифчик». Но ледоруб хорошо воткнут, и карабин вроде держится. Не знаю, сколько они выдержат. Давай решать, как тебя вытаскивать.
Обалдеть! И ведь она впервые на леднике!
Я был так потрясен своим неожиданным шансом на жизнь, что не сразу понял: все не так радужно, как кажется, и совершенно непонятно, что делать дальше. Мост рухнул не полностью: со стороны Ирины он нависал над трещиной здоровенным карнизом, в который врезалась моя веревка. Я не мог помочь Ирине вытаскивать меня, потому что не мог, не раскачиваясь, дотянуться до стенок, а раскачиваться было нельзя, потому что ледоруб выскочит. Кроме
