НАША СОСЕДКА
— Я на рынок за костями ходил, — занудным голосом рассказывал Шкипидаров, пока мы возвращались домой. — Для Муфлона, он же у нас редкой породы, комнатный волкодав, кроме костей ничего не жрет, и то, если кости купили не в магазине...
— Да видели мы твоего волкодава размером с крысу, — сказал Щелчков. — Давай короче, а то никогда не кончишь.
— Короче, прихожу я на рынок, иду к прилавку, где костями торгуют, и только начинаю прицениваться, как сзади кто-то хлоп меня по плечу. Поворачиваюсь, а это Гмырин, тоже за костями приперся. Гмырин, ну наш знакомый, мы с ним вместе собак выгуливаем...
— Знаем, Шкипидаров, не тормози...
— Хлопнул, значит, он меня по плечу, а потом и говорит мяснику: мне вот эту кучку, где мяса больше. И показывает на кости. То есть я пришел первый, а он хочет вперед меня. Я ему под нос фигу: это мне, говорю, где больше, а тебе, что после меня останется. «Вот, смотри, что после тебя останется», — отвечает на это Гмырин и показывает отрезанную поросячью голову на прилавке. Потом хвать с меня шапку и на голову на эту натягивает. Я — за шапку, тяну обратно, а мясник в это время нагнулся, завязывает шнурок. Ну, я — дерг, а шапка моя ни с места, будто клеем к рылу приклеенная. Я — сильнее, Гмырин мне рожи строит, а мясник все со шнурком возится. Я со злости схватил ее вместе с рылом и к Фонтанке проходными дворами. Сзади крик, как бежал — не помню, а очнулся уже на дереве.
— Значит, рыло все-таки ты украл, — покачал головой Щелчков.
Шкипидаров пожал плечами.
— Не украл, — вступился я за него. — Воруют с умыслом, а здесь никакого умысла. Просто роковая случайность.
Мы простились возле нашей парадной; Шкипидаров жил за квартал от нас, в угловом сером доме на другой стороне улицы. Со Щелчковым мне прощаться было не надо, со Щелчковым мы жили в одной квартире. Мы и в классе с ним сидели за одной партой, и наши комнаты в коммуналке разделялись одной стеной.
Шкипидаров пошаркал к себе домой объяснять своему Муфлону, почему он не купил кости.
О своем походе на рынок мы ему говорить не стали.
Про коробок я вспомнил только тогда, когда по радио заговорили о космосе. О космосе мне все интересно. Потому что я, когда вырасту, обязательно пойду в космонавты. Щелчков тоже, и это правильно, ведь не может такого быть, чтобы люди, особенно такие, как мы, всю жизнь сидели на одной и той же планете и не мечтали полететь на Венеру. Особенно после «Планеты бурь», которую мы со Щелчковым смотрели ровно тридцать три раза. Своей мечте я изменил лишь однажды — после «Человека-амфибии». Тогда я твердо решил стать человеком-рыбой и пошел в нашу детскую поликлинику просить, чтобы мне сделали жабры. Но жабры в поликлинике мне делать не стали, сказали, что для этого нужно закончить четверть без троек, вот закончишь и приходи. А я за труд в четверти получил трояк, потому что на табуретке, которую мы полгода делали на труде, какой-то умник вырезал слово «попа», и Константин Константинович, наш учитель труда, решил, что «попу» вырезал я, в «попе» не было ни одной ошибки, а в нашем классе я был единственный, кто писал без ошибок. В общем, не пошел я в поликлинику делать жабры, да, наверное, это и правильно. Космос лучше, чем океан, в океане одна вода, а в космосе чего только нет — сел в ракету и летай себе сколько хочешь с утра до вечера.
Итак, я вспомнил про коробок. Как он объявился непонятно откуда в моем кармане в тот момент, когда хулиган Матросов плевал на кулак. Почему-то я был уверен, что это он, тот самый коробок с рынка с мигающими звездами на наклейке и летящей между ними ракетой. Только как он попал в карман? И где коробок сейчас? В кармане его не было точно, я проверял. Может, выпал, когда мы спасали с дерева Шкипидарова?
Моих родителей дома не было, они уехали к знакомым на новоселье. На кухне хозяйничала Сопелкина. Когда на кухне хозяйничает Сопелкина, лишний раз там лучше не появляться. Если не огреет сковородой, так ошпарит кипятком из кастрюли. И тебя же обвинит после этого, что специально сунулся ей под руку, чтобы дали освобождение от уроков.
В комнату ввалился Щелчков. В ногах у него путался задумчивый Тимофей Петрович, общественное животное кошачьей породы, выменянное когда-то жильцами нашей квартиры у знакомого живодера на антенну от телевизора «КВН».
— Я все думаю про тот коробок, — сходу сообщил мне приятель.
Я ему не стал говорить о том, что думаю про коробок тоже.
- На нем звезды на этикетке мигали. Не мигали, а потом замигали. — Он наморщил лоб, как Сократ, знаменитый философ древности, бюст которого мы видели в школе, когда нас вместе вызывали к директору. — И лицо в иллюминаторе улыбалось. Не улыбалось, а потом вдруг заулыбалось.
— Лица не было сначала вообще, — уточнил я. — Лицо появилось после.
Щелчков будто меня не слышал.
— У папы, — говорил он задумчиво, — была в тумбочке открытка с русалкой, только мама ее почему-то выбросила. У русалки, если смотришь на нее так, — Щелчков ладонью показал, как, — нормальная чешуя и хвост, а чуть ее повернул иначе — она уже без чешуи, голая, и тоже тебе подмигивает, ну как звезды на той наклейке.
На кухне что-то загрохотало. Я тихонько приоткрыл дверь и высунул голову в коридор.
У двери в ванную стояла Сопелкина. На появление моей головы она не среагировала никак. Уже это показалось мне подозрительным. Ну не может такого быть, чтобы Сопелкина вот так, равнодушно, терпела на себе чей-то взгляд.
Я вглядывался в фигуру нашей соседки. Что-то было в ней сегодня неправильное, что-то лишнее, но что — непонятно. И эти странные движения рук, будто бы соседка примеривается, как сподручней оторвать себе голову...
«Голова!» — до меня дошло. Голова на ней была не сопелкинская. У Сопелкиной голова кастрюлькой, а здесь мутная пузатая банка из-под каких-нибудь огурцов или помидоров. А еще в таких вот уродинах наш сосед дядя Ваня Кочкин выращивает китайский гриб.
Все, что ниже, правда, было соседкино: те же тапки на босу ногу с разбегающимися во
