от нее отделаться, говорит, что узнает насчет тела, но надо приготовиться к тому, что его не отдадут.
– Спасибо, спасибо. – Голос у фрау Хейртрёй дрожит.
Хельга сглатывает, ей не по себе.
– Не за что, фрау Хейртрёй. Берегите себя.
Фрау Хейртрёй смотрит на нее полными слез и надежды глазами, как будто медсестра спасла ей жизнь. Потом она входит в гостиницу, а Хельга быстро возвращается в «Хохланд», ей тревожно из-за того, что она так надолго оттуда ушла, ей тревожно, ведь доктор мог это заметить, ей тревожно, и она чувствует себя виноватой.
Дневник сестры Хельги
Дом «Хохланд», 27 октября 1944
Ужасный день. Приходила фрау Хейртрёй, она во что бы то ни стало хочет забрать тело своего умершего ребенка. Большой ошибкой было вот так выставлять себя напоказ перед всеми. Что же, ей и в самом деле больше нечего терять? Мне страшно жаль ее.
Единственный луч света – мамино письмо, в понедельник, 23 числа, она написала мне, что папа освобожден от военной службы, фермеры его возраста должны оставаться на полях. Хотя папа ничего об этом не говорил, она предполагает, что, кроме того, во время осмотра заметили, насколько плохо у него с глазами, он видит все хуже и хуже. Теперь он ходит хмурый и отмалчивается. А мама с трудом скрывает облегчение.
Письмо сестры Хельги сестре Ютте в больницу Бранденбург-Гёрден
27 октября 1944
Liebe Ютта,
Как поживаешь? Пишу тебе по-прежнему из «Хохланда», я здесь уже больше года! Такая удача – работать в этой идиллической обстановке.
У меня к тебе немного щекотливый вопрос. Не ты ли занималась досье маленького Юргена Вайсса из нашего центра? Доктор Эбнер, заподозрив у него врожденное заболевание, отправил его к вам. Его мать, одна из наших пансионерок, очень опечалена его смертью. Она хотела бы похоронить тело. Я догадываюсь, что просьба необычная и, возможно, даже неуместная. Но мы с тобой, когда учились, так мечтали о лучшем мире, в котором немецкий народ вновь займет свое истинное место. Знаешь, в сентябре я по случаю обряда Имянаречения встречалась с нашим замечательным рейхсфюрером, надеюсь когда-нибудь тебе об этом рассказать.
Как ты думаешь, могут ей вернуть останки ребенка?
А у тебя как дела? Надеюсь вскоре получить от тебя весточку.
Целую,
Heil Hitler,
Хельга
Дневник сестры Хельги
Дом «Хохланд», 28 октября 1944
Должно быть, фрау Хейртрёй говорила обо мне. Иначе никак не объяснить перемену в поведении доктора. Он ничего мне не сказал, но сегодня утром с улыбкой спросил, как я себя чувствую, и это не было всего лишь заботой о моем благополучии и моем здоровье. Еще он спросил, нравится ли мне моя работа, рада ли я, что работаю здесь, с детьми и матерями, а ведь мы с ним так часто говорили об этом. И как нарочно – на следующий день после того, как фрау Хейртрёй явилась сюда и подняла такой шум. Или по моему лицу видно, как я устала. Я все время чувствую себя очень усталой с тех пор, как пришла та открытка из Бранденбург-Гёрдена.
А потом он стал диктовать мне отчет, который надо добавить к досье фрау Хейртрёй. Он описывает ее как человека нестабильного, со случаем алкоголизма у предков. Вероятно, у нее есть склонность (и тут я вздрогнула!) к маниакально-депрессивному расстройству. Он направляет ее к доктору Шмидту, в Ингольштадт, для более углубленного обследования.
Я упрекаю себя за такую слабость. Ведь маленький Юрген стал бы одним из тех детей, которых больной разум делает уродами. Да был ли он вообще жизнеспособен? Для всех, в том числе и для его матери, эта милосердная смерть, быстрая и безболезненная, к лучшему. Конечно, он был хорошенький (но надолго ли) и в его лице (еще) не было ничего внушающего тревогу, но я своими глазами видела, что он не был нормальным, не мог питаться, тело у него было безвольное, как у тряпичной куклы. Я предполагаю, что в Бранденбург-Гёрдене его долго обследовали. Я думаю, и это мне до странности трудно принять, что они, наверное, продолжают его исследовать. Может быть, несчастному малышу и лучше было умереть, но надо бы отдать матери его тело, она так страдает. И в то же время я сейчас зла на фрау Хейртрёй за то, что она так себя вела, конечно, она страдает, но как глупо попусту навлекать на себя столько дополнительных неприятностей. У нее выявлена склонность к маниакально-депрессивному расстройству – знает ли она хотя бы, что это означает и какими могут быть последствия? Да, я злюсь, вот что я чувствую сейчас. Тем хуже для фрау Хейртрёй. Надо было страдать молча.
Юрген был нежизнеспособен.
Рене
Вырвавшись на свободу, всегда ликуешь. Рене уже досталась частичка этой необузданной радости, когда она садилась в поезд, чтобы ехать в Германию, как будто одно то, что уезжаешь, решает проблему, как будто бегство отменяет то, от чего бежишь. Всегда радостно двигаться вперед, даже не зная, куда идешь. Она уходит от «Хохланда» по огибающей пруд тропинке и сворачивает с нее там же, где всегда, но на этот раз не кладет хлеб на камень, он остается в кармане ее платья – завернутый в салфетку толстый ломоть хлеба с маслом, мягкий, с хрустящей корочкой. Запах свежего душистого хлеба пробивается сквозь ткань. «Прости», – шепчет она, минуя большой деревянный ящик и ничего на камень не положив.
Вместо того чтобы, как всегда, вернуться на тропинку, она идет через рощу, потом через поле, где солнце обливает ее кожу белым светом, ни малейшей тени. Она приставляет руку козырьком ко лбу, но почти ничего не видит. Легко ступает по борозде, стараясь не топтать колосья и не оставлять следов. Время от времени поглядывает в сторону «Хохланда», но там никакого движения. Идет она медленно, а сердце бьется быстро. Все еще от возбуждения или ей уже тревожно? Пройдя метров пятьсот вдоль поместья, она выходит на Münchener Strasse, Мюнхенскую улицу. Дальше прямо. Скоро полдень, она ускоряет шаг.
Она шагает уже около часа. От перекрестка в ту же сторону, что и она, едет двуколка, которую тянет рабочая лошадь. Впереди сидит старый крестьянин (Grüss Gott), из-под коричневой кепки торчат грязные седые лохмы, кожа красноватая, будто обгоревшая на
