опасность. Запихивает в рот еще оставшиеся в правой руке очистки, огрызок кочерыжки падает на землю, он это замечает, жаль, конечно, но подбирать не станет, он уже почти бежит. Вкус земли, фруктов и плесени, все это слишком мягкое и вместе с тем волокнистое, подкатывает тошнота, но ему хочется добавки.
Он подходит к прямоугольной бетонной плите, над которой высится остов гигантского барака. Рядом груды сосновых досок. Один из заключенных пилит доску, положив ее на козлы. Поднимает глаза на вернувшегося, опускает – он ничего не видел. Другие ставят стенку. Он заставляет себя дышать не так часто, перестает жевать, хотя рот у него все еще набит. Хватает несколько досок, слишком много досок, чтобы показать, что он никуда и не уходил, он все делает быстро, взвинченность прибавляет ему сил, он кладет доски рядом со стенкой, берет коробку с гвоздями и молоток, принимается за работу. Теперь, когда он, присев и сосредоточившись до головокружения, стучит молотком, ему чуть получше. Он чересчур старается, скрывая, что сделал меньше других. Молодой эсэсовец, который их стережет, еще не вернулся, другие узники ничего не скажут, но ему надо как можно скорее стереть все следы побега и всякое отставание в работе. Разум подсказывает, что он отсутствовал всего несколько минут, но в его представлении они растянулись на часы. Он сосет так и оставшиеся во рту кусочки. Его это успокаивает. То, что сейчас у него между зубами и языком, похоже на черешок, вроде бы от яблока, он медленно перетирает его, едва двигая нижней челюстью влево-вправо. Должно же было в этой палочке остаться что-то питательное, спасительное, может, сок. Он весь в испарине, а руки ледяные. Он глотает черешок.
Черешок надолго застревает в горле. Время от времени он вытаскивает из кармана какой-нибудь обрывок кожуры и сует в рот. От этого и жажда утихает. У него болит живот, режет – наверное, от голода или оттого что сырые очистки тяжелы для желудка. Теперь его мутит от запаха свежего бетона и опилок, он, уже почти не чувствуя привкуса земли и металла, продолжает жевать впустую.
Он слышит чей-то крик, Verdammt!, проклятье, но не поднимает глаз, только пытается ускорить темп. Здание, которое они сейчас строят, размером будет, как и уже законченные, двенадцать с половиной на сорок два с половиной метра. Два, для архивов и для хозяйственной части, уже стояли, когда он здесь появился, с тех пор они построили для «Хохланда» еще три, и три остается построить, к весне их всего должно быть восемь, так сказал Заутер.
Он хорошо знает уже достроенное здание, бельевой склад, им то и дело приходится носить туда грузы от вокзала. Не только одежду, еще и гигиенические принадлежности, перевязочные материалы. Детскую мебель. В разговорах с Пьером он с тех пор, как нашел в кармане шубы то письмо, называет это «гардеробом покойниц». Письмо из Сосновецкого гетто, датированное 21 июня 1943 года и подписанное «Яна».
Мамуля,
Пишу тебе наскоро, потому что завтра мы уезжаем работать в Германию, мне надо собирать вещи. Нам разрешено взять всего один чемодан! Не знаю, что выбрать, вот уже два дня из-за этого не сплю. И мне тревожно. Чтобы взять побольше, я натяну на себя несколько слоев одежды – и это в июне! А еще твоя чудесная соболья шуба, с которой я ни за что не расстанусь, это мой талисман. Даже если буду умирать от жары, не сниму ее, потому что она заняла бы весь мой чемодан. Я уже зашила свои драгоценности в платье, которое собираюсь надеть завтра, для дороги платье слишком нарядное, голубое чесучовое, ты знаешь какое. Мы уже столько всего потеряли и сколько должны еще потерять? Надо нам было послушать тебя, мамочка, и уехать с тобой в Женеву. Как я по тебе соскучилась, так давно от тебя не было писем.
Юзеф говорит, что я боюсь напрасно, что раз мы ничего плохого не сделали, с нами ничего не может случиться. Что правда, то правда, по сравнению с гетто все может стать только лучше. Я покидаю его без сожаления, но никак не могу справиться с вещами! Возвращаюсь к двум нашим чемоданам, со вчерашнего дня я только и делаю, что бесконечно складываю их, разбираю и укладываю заново! Ты бы отругала меня, если бы видела.
Завтра у меня будет адрес, я запишу его на обороте конверта и, как только приеду, отправлю письмо.
Крепко тебя целую!
Яна
Адреса на обратной стороне конверта нет.
Яна. Все, что от нее осталось, это так и не отправленное письмо, забытое или брошенное в кармане шубы, которую с нее сорвали, – украденной, утраченной шубы. И этот сыплющийся мех. Где теперь Яна? Он спрятал письмо рядом с деревянным ящиком, засунул между двумя большими камнями, положив их один на другой, чтобы они защищали бумагу от сырости. Барак, где все они спят, постоянно обыскивают. А это письмо должно дойти до адресата. Надо, чтобы мадам Ковальчик в Женеве его получила.
Рот у Марека пуст, карманы тоже, он сосет внутреннюю сторону щек, на языке у него остается привкус земли и растений, уже наполовину переваренных насекомыми.
Где Ванда?
Хельга
Бранденбург-Гёрден, 4 ноября 1944
Liebe Хельга,
Я так рада была получить от тебя весточку, но ты очень мало рассказываешь о себе в последнем письме, оно совсем короткое! Расскажи мне про наш дом «Хохланд», одна из моих подруг, Эльза Видерин, несколько месяцев назад родила там и прислала мне оттуда открытку, о таком можно только мечтать. Я повесила открытку в своей комнате интерна в Гёрдене. Знаешь, я бы рада была перевестись в один из наших центров. К сожалению, я не думаю, что у меня в ближайшее время появится такая возможность.
Я прекрасно помню ребенка твоей пансионерки, Юргена Вайсса. У него было много признаков вырождения, профессор Хайнце сам его принял, когда его привезли, и исследовал в течение недели. И я сама сопровождала пациента во время милосердной дезинфекции. Можешь быть спокойна – давая ему лекарство, я держала его на руках очень бережно и даже нежно. Я всегда их так держу в этот момент. И ты же знаешь, с морфином он совсем не мучился. Никто из нас не хочет для них напрасных мучений. Знаешь ты и во что бы он превратился. Подумай, как несчастна была бы мать, если
