бы он вырос. Что касается его тела, оно давно в больничной лаборатории, и от него, наверное, ничего не осталось. Во всяком случае, ничего узнаваемого. Как бы там ни было, у меня к нему доступа нет.
Да, просьба твоя необычная. Ты хоть поставила в известность доктора Эбнера? Прошу тебя, liebe Хельга, не проявляй преступной слабости. И я тоже вспоминаю наши годы в школе медсестер, а еще больше – время, которое мы вместе провели в Союзе немецких девушек[21], знаешь, мне и сейчас случается напевать то, что мы пели у костра. А в народных танцах никто с нами сравниться не мог, ни одна из девушек нам в подметки не годилась, хотя ты была еще грациознее меня.
Это к лучшему, что он умер младенцем и что его мать может хранить воспоминание о красивом мальчике, а не о чудовище, каким он стал бы. Но вскоре такие дети больше рождаться не будут, ты, как и я, знаешь: достаточно нескольких поколений, чтобы наша раса снова стала чистой. Скажи твоей пансионерке, что ей надо поскорее его забыть и родить, если может, других детей, gültig, годных, во славу нашего рейха.
С неизменным уважением,
Heil Hitler!
Deine Ютта
Дом «Хохланд», Штайнхёринг, 8 ноября 1944
Liebe фрау Хейртрёй,
Я сделала то, что обещала вам, и должна с сожалением сообщить, что тело Юргена не может быть вам возвращено. Наверное, так лучше. Не стоит сохранять следы постигшего вас несчастья. Вы молоды, и лучше считать, что всего этого не было, не случалось в действительности.
Держитесь.
Heil Hitler!
Хельга
Рене
Он несет ее, как будто она без чувств или как несут новобрачную; глаза у нее закрыты, рука лежит рядом с его шеей, жар его кожи, который она чувствует сквозь китель, смешивается с теплом ее платья. Она не открывает глаз и когда слышит голос доктора, чьи-то руки тут же ее окружают, приподнимают, укладывают на кушетку. Она хватает солдата за рукав, смотрит на него. Отпускает.
Он выходит из комнаты, не взглянув на нее, только сказав доктору Heil Hitler!.
Она снова остается одна. Ей трудно дышать, горло заложено, воздух едва проходит в него и застревает, не достигая скукожившихся легких. Теперь ее живот занимает все место до грудины, вся она заключена в нем, выхода нет. От болезненного спазма она складывается вдвое, пригибается к твердой как камень матке.
На низ ее живота ложится рука, доктор говорит по-французски:
– Вы вдыхаете, воздух спускается до моей руки, выдыхаете, потом снова вдыхаете до моей руки, выдыхаете.
Боль медленно отступает, матка расслабляется. Она дышит. Открывает глаза. Белый, совсем новый потолок, по нему змеится трещина. Доктор что-то говорит по-немецки медсестре, Oberschwester Марго, та подходит и начинает рывками расстегивать на ней платье, злые глаза, едва заметные усики.
В дверях появляется сестра Хельга, но доктор знаком показывает ей, что сейчас она ему не нужна. Рене так хочется, чтобы она осталась, с ней было бы не так страшно. На прошлой неделе, когда у них был вечер народных танцев, сестра Хельга показывала молодой немке, как танцуют в Нормандии, та охотно повторяла, они вместе смеялись. Рене смотрит на дверь, закрывшуюся за той, кого она, такая одинокая, считает подругой.
Доктор приставляет стетоскоп прямо под пупком. Из его слов она понимает Kind, ребенок, и gut, хорошо. Она знает, что сердце у ребенка бьется очень часто, почти трепещет. А несколько дней назад она даже почувствовала движение в животе под своей ладонью, легкую волну, «так бывает поначалу», сказала ей фрау Инге. Она кончиками пальцев трогает распухший глаз, рассеченную и все еще кровоточащую губу.
Сестра Марго берет флакон, поливает чем-то ватку и грубо, с нажимом, прикладывает к ее ранам, к ногам, к губе, Рене тихо взвизгивает от боли и неожиданности. Она делает это нарочно. Потом медсестра проводит ваткой рядом с ее заплывшим глазом, и Рене тут же прикрывает его обеими руками, глаз горит, как будто в него плеснули кислотой. Она не кричит, только держится за глаз, она больше никогда не будет видеть. Стиснув зубы, корчится на кушетке.
Дверь открывается. Рене так больно, что поначалу она не смотрит на человека в форме.
– Guten Abend, Макс, – говорит доктор.
– Guten Abend, герр Зольман, – говорит медсестра.
Человек в форме, в свою очередь, здоровается с сестрой Марго и с доктором, которого называет Грегором. Рене уже видела его во время церемонии, ему под сорок, темные волосы зачесаны назад, она слышала, как пансионерки называли его der schöne Max, красавчик Макс.
Он поворачивается к Рене, которая инстинктивно приподнимается, все еще держась за глаз, она в испарине от боли, ничего не чувствует, кроме этого ослепшего, обожженного глаза.
– Зачем вы вышли за ограду? – Французский у него безупречный.
– Я гуляла, – тихим, жалким голосом.
Рене прекрасно знает, что не имеет права выходить за ограду.
С собой у него папка, он достает оттуда письмо:
– Откуда взялось это письмо?
Рене щурится, не смеет поверить:
– Это письмо от Артура Фейербаха?
– Это письмо от польской еврейки. Как вы с ней связаны?
Она молчит, и он продолжает:
– Письмо нашла ваша соседка по комнате, оно было спрятано между двумя камнями там, куда вы, по ее словам, приходите несколько раз в день, в глубине парка, рядом с компостным ящиком. Она говорит, вы ведете себя подозрительно.
Он долго смотрит на нее. Она молчит, и он продолжает:
– С кем вы там встречаетесь?
– Ни с кем не встречаюсь. Ни с кем. Я просто гуляю, больше ничего. – Она почти кричит.
Тогда Макс Зольман поворачивается к доктору. Рене ничего не понимает, кроме слова Französin, француженка. Доктор отвечает, и она понимает слово isolieren, изолировать. Потом Зольман выходит, и Oberschwester обращается к доктору, голос у нее пронзительный, на этот раз Рене различает Spion. Шпионка? Рене напрягается. Поворачивается на бок – может, в этой позе ей будет не так больно. Мне нельзя кричать, не то они подумают, что я виновата. Она сжимает ноги, крутит ступнями, чтобы унять боль. До того боится потерять поврежденный глаз, что не смеет его открыть, он плачет и плачет, а правый остается сухим. Что сделают немцы с французской шпионкой во время войны?
Марек
Хлеба нет. И письма нет. Письмо исчезло, хотя было спрятано между камнями. В чьи
