которая ничего не значила для Олеси – кроме кусочка независимости от мужа. Но теперь в фабричной работе появился еще один маленький плюс – источник интересных впечатлений.
«За выходные мутное чувство забывалось, а в понедельник вспыхивало снова. Оно словно отстраняло нас от коллег и сближало друг с другом, – писала Олеся в своем дневнике. Письменное изложение мыслей успокаивало ее. – Антон втихаря от начальства распарывал на работе старые шведские шинели, чтобы сшить из них фуражки а-ля Зимняя война и продать как подлинные. Эта затея меня веселила: когда-то я тоже покупала в сэконд-хэнде по мизерной цене дубленки, распарывала, чистила, причесывала свалявшийся мех, шила модные шапки и выдавала их за финские и турецкие. На дырочки и неотчистившиеся пятна пришивала красивые лейблы. Люди покупали шапочки на «ура», и я не считаю, что поступала дурно. Такова жизнь: они дешево получали красивые вещи из натурального меха, а я – какие-никакие деньги. Но занятие, милое для отроковицы, не идет взрослому мужчине!
Коллекция «Калевала» понравилась начальству, и ее решили пустить в экспериментальное производство. Я заканчивала чертежи, сидя спиной к Антону, а он азартно колдовал над шинелями финкой и изрекал ни с чем, как мне казалось, не связанные фразы: «Надо уважать чужаков: толкая на улице незнакомца, можно больше ничего не увидеть».
Я не обращала внимания на его слова. Лишь наслаждалась свободой, которая рождалась в душе рядом с этим лохматым чудиком, и была благодарна ему, не понимая, за что.
С иллюзии некой общности часто начинаются романы. Кроме того, людская психика вольна настраиваться на счастье, несмотря на сложность ситуации. В один момент может показаться, что рядом находится родной человек – понимающий, принимающий, смотрящий в душу…
Однако ничего общего между нами не существовало. Я была равнодушна к каскам и военным пуговицам. Я расстраивалась, видя скелеты, а он смеялся и говорил, что не это страшно в жизни. Но всё-таки тянулся от сердца к сердцу скрытый мираж… И сила воздействия этого миража была мощной.
Если высокие чувства внезапно связывают противопоказанных друг другу людей, происходит внутренний прорыв к лучшему из того, что есть в каждом. Под влиянием обстоятельств и настроений открываются тайные склонности, и лишь в будущем встанет вопрос: хватит ли сил преодолеть непреодолимое. Показать друг другу, что есть другая жизнь и что она может быть благополучной и счастливой… Помочь другому освоиться с новым для него миром…»
* * *
В то время Олесю увлекало всё, что не вписывалось в стандарты. Юрист напоминал ей Наполеона – неказистого, слегка сумасшедшего мужчинку с высоким самомнением, умевшего увлекать своими речами массы.
Одежда Антона могла быть несвежей и мятой, но он не обращал внимания на свой внешний вид. Зато умело и слишком явно пользовался языком жестов, что веселило Олесю.
Имея скромные размеры, Антон широко и твердо жестикулировал, чтобы захватить как можно больше пространства и создать иллюзию своей значимости. Выпячивал большие пальцы и подбородок. Засовывал руку за борт растянутой кофты, как в свое время французы клали ладони за борта сюртуков – считая, что это говорит о мужестве и высоком положении. При разговоре убирал руки за спину и покачивался на носках, стараясь визуально увеличить рост.
Он вырабатывал привычку к избранным жестам и приемам с отрочества – так же упорно, как избавлялся от провинциального произношения. Он создавал за собой шлейф загадок: упоминал в разговорах известных людей, с которыми ему приходилось работать или сидеть за одним столом, выстраивал образ героя военной разведки.
Антон тяготился тем, что в жизни приходилось довольствоваться копательской экспедицией и надоевшей фабрикой, где работала кучка жалких – по его мнению – людишек. Ему не интересны были коллеги – ему нужны были слушатели не лишенных хвастовства историй и почитатели его странной персоны. Неудивительно, что юриста недолюбливало большинство людей, вынужденных находиться с ним рядом.
Кроме его симпатии к себе, Олеся замечала и другое: Антон пользовался успехом у дам в возрасте. Ирина Аркадьевна откровенно кокетничала с ним. Подобное случается с хорошо сохранившимися шестидесятилетками… Она частенько выдумывала поводы для того, чтобы зазвать его в гости: подкрутить разболтавшуюся розетку или разобрать шкаф – якобы зять снова не смог.
Антон с удовольствием ездил к ней и на вопросы начальницы Натальи Глебовны утверждал, что лишь помогал по хозяйству, а после ужинал и беседовал с хозяйкой.
Ярко накрашенная, статная начальница, в свою очередь, – когда полагала, что никто их не видит, – хватала Антона за интимное место и шутила на тему секса. Обнимала сзади, прижимаясь огромной упругой грудью, и он замирал с закрытыми глазами…
Поначалу Олеся не верила своим глазам и ушам. Казалось невозможным, чтобы уважаемые дамы могли вести себя подобным образом, тем более – в приличном учреждении. Мало того, они ревновали друг к другу и время от времени ссорились: Аркадьевна до рыданий, Глебовна до матерных криков.
Но еще больше Олесю удивляло, почему объектом их внимания стал именно Антон, если на фабрике работали более симпатичные и не менее умные парни. Получается, он один отвечал им взаимностью! «Значит, по психотипу он – мужчина-сын и маменькин сынок, – думала девушка. – Наверно, мама до сих пор его моет в ванне!»
Антону было комфортно в обществе старших подруг. Он вызывал в них жалость своей бледностью, своими военными и копательскими рассказами.
После нескольких гипнотических приемов они уже рукоплескали и чем-то угощали его… Но он воротил нос. Они думали, что из скромности. На самом деле мать заворачивала ему с собой хорошие обеды. А они считали за счастье скормить ему свой бутерброд… Ему это льстило.
Молодые девчонки эгоистичны, самовлюбленны и глупы. Они жалеют лишь кошек и порванные чулки. Они либо хронически на диете, либо ждут, что их самих кто-нибудь накормит. И на службе от них никакого толку, в отличие от начальниц.
* * *
Наталья Глебовна, несмотря на свою резкость, была сентиментальна. В молодости она работала школьным учителем математики и была командирована на Дальний Восток. Потом сменила профессию, и ныне покойный муж устроил ее на фабрику. Однако она всю жизнь хранила сувениры, иссохшие шишки и корявые веточки, что дарили ей в походах дальневосточные мальчишки. Казалось, это были ее лучшие воспоминания.
Глядя на нее, Олеся грустила, сравнивая привязанность женщины к старым веточкам со своей любовью к полуночным стихам и лесным странствиям. Тридцать с лишним лет назад Глебовна жила по-настоящему. Несмотря на неустроенность быта и прогулки в изящных туфлях по сельской грязи, она была счастлива. Проводила дни напролет с восторженными,
