Все будет хорошо!
А сам вспомнил свой сон о маленькой Александре, после которого узнал о беременности жены.
Женщина с сомнением покачала головой…
Все рухнуло в один день.
Трех лет не исполнилось Лоде.
Кандинский проснулся от детского крика. Нина металась по комнате с малышом на руках, пытаясь успокоить его. Послали за доктором. Но когда он приехал, ребенок уже совсем ослабел и только тихонько стонал. В тяжких страданиях бедняжка прожил еще один день…
Когда под утро стоны прекратились, громко зарыдала нянька. Василий бросился в детскую. Нина полулежала на полу, с громкими хриплыми вскриками раскачиваясь из стороны в сторону. Неподвижный маленький ангел был красив и спокоен…
Луначарский прислал письмо с соболезнованиями и немалую сумму на похороны.
Бледный, как полотно, отец сам нес крошечный гробик. Была весна, но холодный ветерок кружил над ним облачка пара его горячего дыхания – от простуды ли или от горя у него началась лихорадка, которая потом мучила его еще много дней.
Нина несколько раз теряла сознание, и доктор не отходил от нее, с трудом приводя в чувство.
После похорон она долго и тяжко болела, отказывалась от еды и почти не вставала с постели, глуша тоску и боль опием. Василий был рядом и все время шептал молитвы, которые почти позабыл, но вот теперь вспомнил. Еще одной потери он бы не вынес…
Раньше, стоило взять в руки мастихин, все беды уходили на второй план. Теперь так не получалось. Минута за минутой сидел он с кистями в руках, рассеянно глядя перед собой, не в состоянии заставить себя сделать хоть один мазок. И только ледяной воздух в мастерской заставлял двигаться.
После иногда Кандинский говорил, что, если бы не эта промозглая весна, если бы не жуткий холод, если бы не приходилось то и дело разогреваться быстрым движением, ему не справиться было бы с этим душащим черным горем, вцепившимся в сердце орлиными когтями…
ВХУТЕМАС
1920
Но работу никто не отменял.
Через два года он стал профессором Московской академии изобразительных искусств и членом художественной секции Народного комиссариата образования, а вскоре и профессором МГУ.
В следующем году – директором Музея живописной культуры. По всей стране при его активном участии открывались художественные галереи, музеи, залы и выставки.
Вскоре была основана Российская Академия художественных наук.
Он трудился без отдыха. Работа отнимала силы, но отвлекала от беспросветной горечи существования.
Между Василием Кандинским и Александром Родченко поначалу не было личной неприязни, напротив, они испытывали друг к другу дружескую симпатию. Родченко и его жена, Варвара Степанова, которую журналисты окрестили «амазонкой авангарда», некоторое время даже жили в доме Кандинского.
Конфликт интересов возник в период их совместного преподавания в Институте художественной культуры. Родченко горячо пропагандировал идеи конструктивизма. Его супруга, молодая, яркая, остриженная и одетая по последней моде, в платьях с сильно заниженной талией, отчего ее ноги казались короткими, в неизменной косынке, узлом стянутой на затылке, с папиросой в зубах, темпераментно работала над рекламными плакатами, придумывала к ним надписи и писала заумные стихи из несуществующих слов, называемых ею «клубок созвучий». Когда-то Маяковский подарил ей книгу своих стихов, сопроводив надписью: «Неистовой Варваре». Она очень гордилась подарком и демонстрировала его едва ли не каждому встречному.
Еще она любила пародировать работы Кандинского, которые ее отчего-то смешили и раздражали.
Василию абсолютно не хотелось общаться с новой плеядой соцреалистов. Но куда же денешься?
Свои взгляды художники публиковали в иллюстрированном журнале «Аполлонъ».
«В произведении есть то, что там действительно есть реально, что мы все видим. И больше ничего», – утверждал Родченко, воспринимавший основы теории Кандинского как злоупотребление «мистицизмом и спиритизмом».
Кандинский парировал: «Если художник использует абстрактные средства выражения, это еще не значит, что он абстрактный художник, даже вообще не значит, что он художник. Существует не меньше мертвых треугольников, чем мертвых куриц, мертвых лошадей и мертвых гитар. Стать реалистичным академиком так же легко, как абстрактным академиком. Форма без содержания не рука, но пустая перчатка, заполненная воздухом».
Нарком Луначарский, прочтя текст, живо обсуждал его с коллегами, неизменно высказывая поддержку авангардному художнику. Он всегда принимал Кандинского очень тепло и уважительно, с интересом выслушивая новости о любом его проекте. Неожиданное направление в искусстве: совмещение разных видов творчества. Это художник называл синтезом искусств и к этому стремился всю свою жизнь. Нарком тоже был сторонником новаторства и считал себя обязанным поддерживать таких необычных людей, как этот странный профессор. «Мы наш, мы новый мир построим…»
Советское правительство металось от авангарда к соцреализму, и не все государственные деятели могли определиться со своими пристрастиями, чаще в силу той самой низкой образованности. Держа в руках властные вожжи, они были так далеки от искусства, что никакое понукание не могло приблизить их к пониманию прекрасного.
Иногда во сне к Василию приходил его малыш. Просыпаясь с тяжкой душевной болью, он старался, чтобы жена не видела его состояния. Нина просыпалась с глухим стоном и долгими горькими слезами. Он знал причину…
Кандинскому и его единомышленникам, многие из которых поддерживали его и вблизи, и издалека, хотелось, чтобы синестезия – возможность видеть звуки и запахи, чувствовать и слышать цвета – стала доступна любому человеку. Им казалось, что это вполне возможно – этому только надо научить. Луначарский выслушивал объяснения художника: не каждому дано чувствовать связь между музыкой и живописью, между звуком и цветом. Он пытался вникнуть в загадочный мир синестезии. Искренним ли был его интерес, или это было только сочувствие горю Кандинского, понимание того, что душа художника не скоро еще освободится от свалившегося на нее страшного горя, и попытка отвлечь его от тяжелых мыслей?
Однажды, придя во ВХУТЕМАС, Василий почувствовал себя настолько плохо, что готов был попросить кого-то из коллег сопроводить его в больницу или вызвать карету неотложной помощи. Его пугала мысль, что Нина может остаться одна.
Как назло, рядом не оказалось никого, кроме не особо доброжелательно настроенной Степановой и ее супруга Александра Родченко. Именно им он особенно не хотел показать свою боль и слабость.
Преодолевая острую дурноту, он потихоньку вышел из здания и присел на скамью напротив дворницкой в ожидании, что вот-вот выйдет дворник, к которому он обратится за помощью. Но дворник все не появлялся.
Через какое-то время Кандинскому показалось, что ему лучше. Медленно поднимаясь по лестнице, шаг за шагом, ступенька за ступенькой, он все же вернулся в студию и присел в углу в кресло.
Родченко оглянулся на него:
– Не выспались
