нынче, Василий Васильевич?
Он не отозвался. Зато с готовностью насмешливо отозвалась Степанова:
– Ну еще бы, при молодой жене! В таком-то возрасте! – И оба засмеялись, переглядываясь.
Он с трудом дождался, когда станет легче, чтобы отправиться домой. Нине сказал:
– Что-то я устал. Посплю немного.
Она и сама только недавно начала вставать с постели после болезни, была бледна, под глазами синеватые круги. Но теперь принесла чаю, поправила подушки, присела рядом. Он взял ее за руку. И боль начала отступать.
К счастью, удалось справиться с внезапным нездоровьем.
Проснувшись утром, он задумчиво произнес:
– Наверное, действительно, лучше нам поехать в Европу…
Нина порывисто обняла его и заплакала. Она не хотела отпустить от себя слабую надежду справиться с разрывавшей душу бедой. Переезд был для них побегом от тяжкого существования. От холода, и от холодности и непонимания окружающих. И от маленькой могилки на ближнем кладбище…
Луначарский отнесся сочувственно:
– Понимаю вас. Конечно, поезжайте. Вам необходимо развеяться. Отдохните. И возвращайтесь.
В дороге они с Ниной почти не разговаривали. Да и о чем можно было говорить? Что обсуждать? Сидели молча, под стук колес касаясь друг друга плечами, и каждый ощущал душу самого близкого и родного человека как свою собственную…
Иная жизнь
1921
В Мюнхене сняли ту же квартиру, в которой художник жил раньше. Дом стоял у реки.
Нина подолгу сидела у окна, исхудавшая, бледная, глядя на серые стремительные воды Изара. И понемногу приходила в себя. Молодость брала свое. Наступало успокоение.
А Василий был занят заботами о жене. Он изо всех сил старался создать для нее комфорт и хотя бы видимость благополучия.
Позади осталось тяжкое московское существование с его промозглой сыростью, с жесткой экономией продуктов, с тоскливыми вечерами в доме, где все дышало пережитым ужасом…
Всего лишь несколько полотен им удалось взять с собой, но, предполагалось, что их можно хорошо продать.
Покидая Германию в прошлый раз, он оставил немалую часть своих картин друзьям. Может быть, и правда они были проданы за бесценок… Во всяком случае, так ему сказали.
Зато квартира была теплой и ухоженной. Выходя из дверей, они сразу попадали на набережную, где можно было гулять среди высоких платанов, ясеней и лип, можно было присесть на резную скамью у самой воды, наблюдая за легкими рыбачьими лодочками. Можно было тут же недорого купить свежей рыбы и побаловать себя вкусным обедом.
В центральной части города улицы светились нарядными витринами, по мостовым шли, стуча каблучками, причесанные по последней моде женщины, некоторые держали на руках кудрявых белых собачек. Их сопровождали мужчины, спортивные и молодые, либо солидные, с изящными полированными тростями в руках. Рядом бегали дети, хорошенькие, подвижные, крикливые и жизнерадостные.
Как это все не походило на Россию!
Узнав о работе мюнхенского кинематографа, Кандинский решил порадовать жену этим замечательным новшеством.
Она стала живее, разговорчивей, и к ней даже вернулась ее милая белозубая улыбка.
С тех пор они не пропускали ни одной кинематографической премьеры, а порой по нескольку раз с удовольствием пересматривали одну и ту же ленту. Когда удавалось заработать на продаже картин, ездили на премьеры в Берлин или в Лейпциг.
В этот период Василий почти не писал, почему-то не мог…
Старые друзья его, Марианна и Алексей, к тому времени уже задумавшие расстаться, но все еще, видимо, просто по привычке державшиеся вместе, однажды нагрянули в гости. Они привезли Василию велосипед, который он когда-то, уезжая в Москву, оставил им на хранение. Обрадованный этим событием, он предложил Нине обучить ее новому способу передвижения. Она решительно отвергла: «Нет, нет, я обязательно упаду…»
Явленский и Веревкина приняли Нину как свою и тактично не заводили разговор о прошлых привязанностях ее супруга. И все же в их присутствии Василий ощущал неловкость, и Нина чувствовала это.
Вероятно, гости тоже улавливали тайные вибрации утонченной души Кандинского, поэтому их визиты стали крайне редкими и непродолжительными.
А в этот день они с воодушевлением рассказывали ему о Вальтере Гропиусе, к которому намеревались поехать в ближайшее время. Цепкие до всего нового, стремящиеся к ярким впечатлениям, Марианна и Алексей не пытались скрывать, что именно на этом основан нынче их союз.
Узнав о художественной школе Гропиуса Баухаус в Веймаре и о том, что в ней работают хорошие знакомые из прошлых организованных им сообществ, Кандинский не мог сдержать радость. В особенности впечатлило то, что Пауль Клее, его замечательный товарищ, соратник по «Синему всаднику» уже обосновался и преподает там.
Так Кандинский сделал первый шаг к резкой перемене в своей жизни. И после не пожалел об этом ни разу.
Недолго размышляя над предложением занять преподавательский пост, быстро решился, собрался и отправился в Веймар. Он уже успел соскучиться по преподаванию, по тесному общению с благодарной молодежью.
Впрочем, сразу понял, что ему и самому есть чему учиться, и взялся за познание нового.
Учебное заведение оказалось уникально тем, что преподаватели и студенты жили рядом и были убежденными единомышленниками. Но главной особенностью было новаторство во всем – в дизайне, в стилистике, в быту.
Баухаус был рожден бельгийцем Анри Ван де Вельде как школа архитектуры и строительства и финансировался властями Веймара. Но с началом Первой мировой создателя школы изгнали всего лишь за то, что он был уроженцем и гражданином враждебной державы. Причем изгнание проходило с извинениями и выражением крайней степени сожаления, в обстановке всеобщей печали.
Школу передали Вальтеру Гропиусу. Это был истинный аристократ, в юности служивший гусаром, человек потрясающей харизмы, умный и тонкий.
Мировую войну – тогда еще никто не знал, что она окажется Первой мировой, – он считал крахом европейской цивилизации, которой так откровенно гордились современники!
В самом начале войны он, связной немецкой армии, глубоко познавший чудовищный военный быт, дважды тяжелораненый, составил твердое убеждение, что война – не более чем уродливое развлечение правителей и генералитета, никогда не принесет ничего доброго ни народу-победителю, ни тем более побежденным. Контрибуции пройдут мимо простого человека, только горе и заслужившего, а железные побрякушки на груди еще ни разу не утешили ни одного безрукого-безногого героя.
Как и на Кандинского, и на других пионеров модернизма, на Гропиуса произвели колоссальное впечатление лекции гениального французского зодчего Ле Корбюзье, которые он увлеченно слушал в Берлине. И основные его принципы были реализованы во время реконструкции Баухауса, к которой он приступил, как только занял пост руководителя.
Гропиус не признавал искусств, отдельных от ремесел.
Держа в руке изящный женский башмачок, он говорил: «Даже обычный
