нужен большой разговор.
– Какой еще разговор? – спросил я. – Обе Веры убиты тобой.
– Я не понимаю тебя, – сказал он.
– И никогда не хотел меня понять, – ответил я и повесил трубку.
Санта Мария
В тот миг, когда я впервые ее увидел, я сразу понял, что должен звать ее Святой Марией. Это имя тотчас возникло у меня в голове – не знаю, почему. Я когда-то давно в качестве туриста побывал в церкви Святого Марка и слышал ее имя в молениях христиан; именно тогда в сердце моем оно соединилось с чистотой и непорочностью Святой Девы.
Но прошли годы, и это имя и эти ощущения изгладились из моей памяти. И вот я увидел ее. Не то чтобы она имела какое-то отношение к Святой Марии – матери Иисуса; просто, когда я ее увидел, я ощутил, что ни одно другое имя ей не подойдет. Так чиста и ясна была она, так умна и красива.
И я спросил:
– Вы позволите называть вас Санта Мария?
Она рассмеялась. Волосы ее были длинные, прямые, каштановые. Глаза постоянного оттенка не имели, они менялись в зависимости от того, на что она глядела. Становились то карими, то зелеными, то голубыми. Маленький красивой формы носик венчал взлет ее лица от прекрасных губ, ресницы же, как шатры, защищали красу ее глаз.
Когда она смеялась, изо рта ее словно бы выскакивали жасминовые цветки.
Белизна зубов невольно приковывала к себе взгляд.
На ней было изящное длинное платье голубого цвета, и его шелковый подол каменел от страсти, прикасаясь к ее ногам.
До этой встречи я много раз ее видел в Долинах Мечты. Но прежде она не была до такой степени телесной и достижимой и до такой степени прекрасной. Она лишь показывалась на мгновение, всех сводила с ума и исчезала. Ни секунды не оставляла для того, чтобы я мог ей сказать, как долго уже я ее ищу.
– А почему «Санта Мария»? – спросила она. – Имен ведь много…
– Не знаю, – ответил я. Потом на миг глаза мои задержались в ее глазах, и я добавил: – Если бы можно было перед той небесной Марией поместить земное зеркало, то им, без сомнения, были бы вы – столь ясная и светлая.
– Дай Бог, чтобы ваши горизонты оставались всегда так же чисты, – ответила она. – Я уверена, что так и будет.
И, говоря это, она не остановилась. Не ожидая моего ответа, она шла вдоль берега. Быть может, хотела показать мне, как развеваются на ветру ее волосы и платье. И следы ее ног мгновенно делались зелеными, и из зелени вырастали белые цветы.
– Я так устал от хитростей и интриг, – сказал я ей. – Я всегда искал ту, которая не будет слишком земной.
Она села боком ко мне на ствол срубленного дерева. Чуть повернула ко мне шею и лицо, а глаза скосила больше, так что зрачки сдвинулись в углы ее глаз, и стала видна белизна ее век, отдающая голубизной. И спросила меня:
– А сами вы до какой степени в небе? Сердце ваше и правда связано с небом?
Что я мог ответить? Сказал так:
– Дыхание мое связано с землей настолько же, насколько земная тяжесть невыносима мне.
И я хотел спросить ее: «А как вы? Где протекает ваша жизнь? Откуда вы явились?»
Я сидел таким образом, что за моей спиной был лес, а перед глазами море. И подумал: не из встречи ли леса с морем она возникла? А может, родина ее в горах, или она родилась в этой лесной чаще? Так в этих гилянских лесах из зарослей малины и ежевики вдруг появляются женщины-гилянки. На поясе их висят кошелки для ягод, а за спину порой закинут ребенок… Но нет… На гилянских женщин она не похожа. Ни тело ее, соразмерное, стройное, ни кожа, светлая, как цветки жасмина, ни руки, изяществом своим напоминающие крылья. И из моря, конечно, она не могла прийти. Ни одна дева моря не могла быть столь похожа на дщерь человеческую. С другой стороны, ни одна земная дева не была столь схожа с волшебницей-пери.
– Этот хрусталь явно не из здешних мест, – сказал я, и она засмеялась.
– И этот мрамор тоже не отсюда, – добавил я, а она ответила:
– Как хорошо вы разбираетесь в местных товарах! Не торговля ли – ваша профессия?
– Дешевыми товарами я не занимаюсь, – ответил я.
– Если увидите, – сказала она, – что кто-то не искушен в делах сердечной торговли, не продавайте ему.
– Не буду, – ответил я.
– Вообще не надо вам быть на этом рынке. Хрупкий товар лучше хранить на складе.
– А если испортится? – спросил я.
– Не испортится. Хрусталь не портится.
– Вы лучше меня разбираетесь в товарах, – заметил я.
Она засмеялась, и прекрасный веселый запах, похожий на запах белой акации, поплыл в воздухе.
– Как чудесно было бы, – сказал я, – если бы вы жили вечно и вечно смеялись. Думаю, небеса и земля наполнились бы ароматом акации.
– Ловите мгновения, – сказала она. – Они преходящи, как облака. – И посмотрела на небо, где над нашими головами таяло белое облако.
Теперь в голубизне ее взгляда выразилось всё благородство небес.
– Как могут так сочетаться, – спросил я ее, – благородство и красота?
– Они изначально были едины, – ответила она. – Потом пришли люди, которые разделили их, дабы обрести власть.
– Власть над чем? – спросил я.
– Над тем и другим одновременно. И над красотой, и над благородством.
– Значит, вы – из тех времен, – спросил я, – когда эти две сущности еще были едины?
– Такой вы хотите меня видеть, – сказала она, быть может, льстя мне.
– Нет, – ответил я. – Я вижу в вас лишь то, что в вас есть.
Здесь она прочла стихи:
И там, где ты предполагаешь клад,
Предположением твоим ты убиваешь клад.
И я сказал…
Но прежде, чем я успел что-либо сказать, она встала, как я понял, чтобы уйти, и сердце мое рухнуло в пропасть. И я поставил всё на карту и спросил ее:
– Вы разрешите мне быть вашим другом?
Улыбнувшись, она повернулась спиной ко мне. Глядя вдаль, ответила:
– Вы так разумны в вашем приближении к любви?!
И я сказал…
Но прежде, чем я что-то сказал, она продолжила:
– Ты не желаешь меня ради меня самой, ты ищешь во мне разрешения твоих собственных проблем, твоих несбыточных желаний и требований. Однажды ты даже пришел ко мне с рассказом о Луноликой.
В глазах моих потемнело, и я невольно сел на прибрежный песок. Она тоже села
