спиной. Притворяюсь, что ничего не слышу, но тут один из них дерзнул повысить голос.
И, конечно же, это придворный шут, Геймлих.
– У дочери Королевы Сердец странные вкусы. Это потому, что твою мать заперли в больнице? Что скрывает твоя семья? Вы кого-то убили?
Запах розы, запятнанной кровью, медленно расплывается в воздухе. Я откладываю бутерброд и прижимаю руку ко рту, чтобы сдержать тошноту. Я не дышу. Оливия встревожена, осторожно гладит меня по спине. Идгар встает из-за стола, сжимая в руке бутылку пива. Подходит к Геймлиху и небрежно выливает ему пиво на голову. Все изумленно замирают. Лицо Идгара стало суровым, а взгляд как водоворот, в который засасывает шута. Я аплодирую, нарушая повисшую тишину.
– Больше не смеешься? – шипит Идгар.
Геймлих вскакивает, друзья требуют, чтобы он успокоился. К нам подходит официант.
– Все в порядке?
– О да. Я случайно споткнулся и пролил на него пиво, уже все в порядке… бывает, – улыбка Идгара разряжает обстановку. Геймлих с красными от гнева щеками неохотно кивает и вытирается салфетками.
Все на нас пялятся. Единственный, кто никак не реагирует, – Дерек, он продолжает невозмутимо есть. Идгар возвращается на свое место, я посылаю ему благодарную улыбку. Он улыбается в ответ.
– Знаешь, Геймлих, ты довольно занятный придворный шут. С чего ты взял, что она единственная, кого заперли в больнице… Ты понятия не имеешь, как далеко я могу зайти, и не думаю, что ты очень хочешь это узнать.
Я встаю, огибаю стол и подхожу к нему. Наклонившись чуть ли не вплотную к его уху, я шепчу ему проклятие.
– Ты обречен жить в вечной игре. В мире, где ты так привык привлекать внимание других своими шутками. Но когда ты захочешь быть серьезным, никто тебе не поверит. Ты обречен всегда вызывать смех. Даже твои страдания станут источником веселья для тех, кто на тебя смотрит.
– Что за хрень ты несешь? Психичка! – выкрикивает он с горящими щеками.
Он знает, что проклятие правдиво, потому что это уже случилось, над его страданиями уже смеялись. Это судьба тех, кто зависит от отношения других людей, кто постоянно ищет чужого одобрения.
– Ты начнешь торговать собой и своими эмоциями, чтобы тебя хоть немного оценили, но всем будет плевать на тебя. Ты умрешь от этого, придворный шут.
Он распахивает глаза и широко открывает рот. На моем лице сияет довольная улыбка.
Он вскакивает и тыкает в меня пальцем.
– Ты ненормальная! Какого черта… психопатка! Отмороженная!
– О, ты даже себе не представляешь насколько. Я абсолютно чокнутая, маленький шут.
Я разворачиваюсь и выхожу из ресторана. Оставляю их во власти безграничного хаоса, обычный беспорядок, порожденный проклятием. «Еще и аппетит пропал… Сегодня точно не мой день». Я сажусь на ступеньку у входа подальше от всех. Дверь открывается, ко мне подходит Оливия с моей курткой в руках. Садится рядом со мной, набрасывает куртку мне на плечи и молчит. Словно она как-то поняла, что мне тяжело дышать воздухом, в котором витает запах более могущественной ведьмы. Как обычно, ее аромат растворяется мучительно медленно.
– Я его уделала? – бормочу я.
– Он в диком ужасе, – усмехается она.
Обычно после произнесения проклятия меня забавляет страх того, кому оно предназначено. Но в этот раз возникло другое чувство, которое заполняет мое сознание. Ледяной принц никак не среагировал. «Значит, ему действительно неинтересна ведьма». Маленькая, незаметная вспышка, которую я почувствовала, когда он увидел мои шрамы, была всего лишь иллюзией, это неправда. На краткий миг он заморозил голоса, отравляющие мои мысли, и я надеялась, что он опять сможет это сделать, сможет изменить путь, который предначертан ему по рождению.
Какая же я дура.
Я надеялась, что идеальный ледяной кристалл сможет запутаться в паутине, сотканной из страданий паука.
* * *
Пора возвращаться в офис. В автобусе мы садимся на те же места. Я подхожу к своему сиденью и вижу, что Оливия уснула. Я осторожно пролезаю мимо нее. На моем кресле лежит бутерброд, который я не доела в ресторане. Он аккуратно завернут в бумажную салфетку, сверху голубой стикер: «Ешь, а не проклинай, ведьма-гурман».
Рядом с бутербродом новая банка с газировкой, какую я пила до происшествия. Я в замешательстве: Идгар не называет меня «ведьма-гурман», наверное, это Оливия… или он. Я ищу его взглядом. Дерек внимательно слушает Татьяну. Не может быть, что это он. Я убеждаюсь в этом, когда замечаю в сумке Оливии еще одну банку такой газировки. Ко мне вернулся аппетит, и я быстро съедаю бутерброд.
В дороге я с восхищением думаю об идеальном почерке Оливии на записке. Как она умудряется писать так ровно? Все буквы одинакового размера, линии аккуратные и плавные. Она много пишет от руки, должно быть, так она добилась такой четкости. Таланты этой девушки меня поражают. Я еще какое-то время верчу в руке стикер, а потом сую его в карман куртки.
Когда мы приезжаем в офис, стажеры расходятся по штаб-квартирам, чтобы разобраться с материалом. Я мысленно готовлюсь терпеть любопытные взгляды сотрудников. Эта глупая статья будет висеть на доске еще много дней. Неизвестно сколько. Но когда я захожу в вестибюль, то вижу, что доска пустая, от этих чертовых листов не осталось и следа.
Я иду к своим на верхний этаж. Они уже спорят о видеоролике, который смонтировал Идгар. Он настаивает на том, что я не должна его заранее смотреть, потому что это сюрприз и он уверен в нашей победе. Меня это поражает. Интересно, откуда такая уверенность?
– Вы не знаете, куда делась статья Татьяны? – решаюсь я спросить.
Идгар предполагает, что ее убрали редакторы. Я не верю в это, но пусть так. По крайней мере я избавлена от этой пытки. Оливия раскладывает материалы по папкам. Дерек не замечает меня. Я даже не успеваю погоревать из-за его сдержанного и холодного поведения, а он уже выходит из комнаты, даже не взглянув на меня. Я фыркаю.
– Почему он так меня презирает?
– Это неправда, Сиа, – возражает Оливия.
Я сажусь на стол в центре комнаты и жду, пока Идгар загрузит секретный файл, который не видел никто, кроме Дерека.
– Можно войти? – внезапно раздается голос феи.
– Вы только посмотрите, кого к нам занесло. – Я спрыгиваю со стола и приближаюсь к ней.
Татьяна стоит у двери с виноватым выражением на лице. Я не понимаю причину этого странного преображения: она весь день смотрела на меня со страхом и злобой, в ее глазах не было ни следа раскаяния или стыда. И все же маленькая фея приходит просить
