она ездила именно к морю.
Я езжу не на море. Моими выборами руководят договоренности с друзьями, скидки на авиабилеты, цены на жилье и спонтанные увлечения. Так мы с Д.Б. полетели в Румынию: я хотела увидеть места, о которых писала Оливия Мэннинг в «Балканской трилогии». Ни турпутевки, ни расписанного по дням плана – только таинственное, туманное притяжение романа о войне, а еще вампирских легенд.
Я лежу в румынском Airbnb – квартирке из двух помещений, где нет обеденного и письменного столов, а также стульев, чайника и холодильника. Х.Г. сказала, что туризма больше не существует, и я не поняла – для нас или вообще. Для меня его никогда и не существовало – в нулевые и десятые у моей семьи не было денег на путешествия, а потом, после ковида и всего остального, мир уже не был прежним. Поехать куда-то стало дороже, сложнее и мучительнее.
Наверное, мое ощущение постоянной угрозы – это и есть родина. Также родина – это мои сны. В них разворачиваются сюжеты, которые, с одной стороны, воплощают все самое страшное, с другой – намекают на выход, мутно светящийся на периферии зрения. Я нахожу окно, к которому можно подползти, пригнувшись, а потом, пока некто в черном отвернулся, быстро залезть внутрь. Я прячусь в кустах, и оно проползает мимо, не замечая меня, и шум раздается где-то вдалеке. Пускай меня заденет лишь по касательной. Пускай тело останется свидетельствовать, а не испытывать по-настоящему, там, в центре всего.
Тактильные ощущения: подушечка указательного пальца дотрагивается до краев чистых страниц паспорта. Для визы нужно не менее трех. Я считаю пальцем не глядя.
В будках паспортного контроля нет микрофонов, и офицеры сидят довольно далеко от пластикового щита, которым отделена очередь. Каждый раз, когда молодой офицер с широкими редкими усиками обращается ко мне, я переспрашиваю. Для начала он хочет знать, когда я приехала в Румынию. Потом – зачем я это сделала. Наконец он допрашивает меня о том, какие достопримечательности я видела. Я улыбаюсь, стараясь правильно собрать английские слова, быть живой, дружелюбной и смешной, но лицо пограничника непроницаемо. Он смотрит на меня с легким отвращением, и я сама начинаю казаться себе лгуньей. Почему я посмотрела так мало? Лишь около своего гейта я вспоминаю места, которые не упомянула, и понимаю: молодой представитель пограничного контроля заколдовал меня, заставил оцепенеть, словно вампир. Теперь, думая о Дракуле, я представляю лицо и взгляд офицера румынского паспортного контроля.
Все кресла рядом с нужным мне гейтом заняты. Там сидят мужчины в черных дутых жилетках, девушки с крупными золотыми серьгами, пожилые женщины в длинных темных юбках. Одна из женщин ест сырокопченую колбасу с белым хлебом, и вокруг нее разлетаются крошки. Я чувствую беспокойство от шума: хнычут и повизгивают дети, люди переговариваются, ходят от одной группки к другой, шелестят пластиковыми пакетами и жилетками. Я заставляю себя рассмотреть эти беспокойство и страх, обнаружить их причины. Это не помогает. Я хожу от одной стены к другой, и меня окружают все те же автоматы с шоколадными батончиками и чипсами, все те же чемоданы, пакеты и сумки.
До открытия гейта остается двенадцать минут, и я становлюсь у серой пластиковой стойки. Ко мне подходит пожилая женщина. Она переходит на английский и спрашивает, сколько сейчас времени. Я отвечаю, что нам нужно подождать еще десять минут. Она смотрит куда-то за мою спину и громко говорит по-румынски – скорее всего, повторяет мое сообщение про десять минут. Один за другим люди поднимаются со своих мест и формируют две очереди – по левую руку от меня и позади. Ближе всего ко мне семья из двух мужчин, трех женщин и младенца. У всех женщин волосы забраны заколками-крабиками, на которых красуются бордовые тканевые цветы. У них длинные юбки, массивные серьги и толстые цепочки из желтого металла на шеях. Я думаю о том, каково это – одеваться без оглядки на современную моду, не принимать во внимание никакие тренды, кроме тех, что порождает твоя собственная семья. Наверное, для этого нужна не только тесная связь с сообществом и традициями, но и спокойная уверенность в себе и своем месте. Младенец, которого держит самая молодая из женщин, тянет руки к ее цепочке. Он хватает пухлое серебристое сердце, что висит посередине, перебирает пальчиками, дергает в разные стороны и вниз. Женщина улыбается и прижимается носом к лицу ребенка. Я чувствую, как предубеждение, поднявшееся из глубин рептильного мозга, начинает стихать.
Я понимаю, что женщины, которые взяли kovriga, gogosi и колбасу, были предусмотрительны и мудры, а я – беспечна. Время ужинать, и пока женщина справа накручивает лапшу быстрого приготовления на одноразовую вилку, я сосу лапу.
Мой рейс до Вильнюса. Оттуда нужно ехать на автобусе. Еще одна граница. Снова толпа, очереди, усталость.
На пограничном пункте «Каменный лог» появился новый туалет – желтая хибарка с коричневыми пластиковыми дверями. Рядом с тремя из них – знаки (силуэт, силуэт в юбке, силуэт в инвалидной коляске). Первая дверь почему-то никак не отмечена, и я невольно возвращаюсь к ней взглядом. В женском туалете все сделано из металла. Два угловатых металлических умывальника, уже покрытые пятнами ржавчины. Металлические крайне вонючие унитазы с пластиковыми ободками. Пустой держатель для туалетной бумаги. Дверь так близко к унитазу, что я почти прикасаюсь к ней грудью. В любой момент с унитаза можно снять белый пластиковый ободок – знак небрежного, но внимания, не интенсивной, но заботы. Останется призрак старых лязгающих дизелей. Останется тюремный толчок. Останется казарма.
Но сегодня белый пластиковый ободок есть, и в одном из дозаторов оказывается немного мыла.
Мужчины заняты алкогольными стендами дьюти-фри. Трое из них уже выпили бутылку «Егермейстера». У них нетвердые походки и развязные взгляды. От них пахнет. Мужские рюкзаки теперь звенят, словно все везут колокольчики. У меня тоже есть колокольчики – три пары больших бубенцов, прикрепленных к кольцам для брелоков. Я купила их на воскресной барахолке возле «Акрополиса», чтобы надевать на собак во время поездок в незнакомые леса. «ALIVE» – провозглашает реклама парфюма на боковой стене дьюти-фри. «Eros energy» – обещает баннер у раздвижной входной двери. Эта надпись примостилась в самом углу, словно бы зная о своей лживости.
«До свидания», – звенят мужики, выходящие в Ошмянах. «До встречи на дороге», – отвечает женщина. Этот ответ можно было бы посчитать странным – мы незнакомцы в большом рейсовом автобусе. Но он не странный – пространство изменилось, и шансы новой встречи действительно высоки.
Ритм
Бывает,
