я узнала о Елене гораздо меньше, чем мне бы хотелось.
Сейчас я бы спросила:
Что ты любила есть в детстве?
С кем ты дружила?
Какие у тебя были игрушки?
Какие книги тебе читала мама?
Что ты очень сильно хотела, а тебе не купили?
Когда ты стала самой высокой из всех детей?
Зачем в школе директор, если, кажется, всем была ты?
Зачем районо, если всем была ты?
Я бы никогда не спросила:
В кого вы были влюблены?
После отца у вашей матери не было других отношений?
Светло-сиреневый цвет Елениной мертвой кожи напомнил мне одно блюдо из детства. Мать смешивала творог и сметану, а потом добавляла туда немного варенья.
После смерти матери Ролан Барт начал «Дневник траура» – короткие, отрывистые записи на карточках, которые отражали путь его скорби. Барт хотел сделать из них книгу, но проект остался незаконченным.
«С момента смерти мамы, вопреки упорному усилию (или из-за него) осуществить большой писательский проект – растущая утрата уверенности в себе и в том, что я пишу», – замечает философ. Я раз за разом перечитываю эту цитату – ее смысл ускользает от меня. Доходя до конца фразы, я каждый раз забываю ее начало, и читаю снова, уже не помня конец. Наконец я поняла: после смерти матери Барт перестал чувствовать уверенность. В его мире пошатнулись основы, и трагедия затронула сам способ мыслить.
«[…] Я никогда не совпадает с моим изображением; ведь изображение тяжело, неподвижно, упрямо (поэтому общество и опирается на него), а Я легко, разделено, распылено, оно как щепка в море, которая не стоит на месте, постоянно меняя положение в сосуде моего тела», – пишет Барт. Он отрицает возможность нейтрального, сугубо анатомического тела – оно, как и его изображение, всегда что-либо выражает, никогда не состоя в первой степени самого себя. Я беспрестанно вглядываюсь в Еленины снимки: они сохранены в особой папке на телефоне, систематизированы в приложении на планшете, существуют физически в фотоальбомах и папках в моем кабинете. Я могла бы повторить ее лицо и тело, перенести его черты на бумагу, как переписывают наизусть заученный стих. Но я не знаю, что означает это лицо, что происходит за черно-белыми и цветными глазами.
Елена наверняка читала Лотмана – еще одного семиотика культуры. Лотман считал, что чаще всего люди не реализуют подлинные формы чувственности, а имитируют культурные модели. Эти модели утверждаются прежде всего литературой. Проще говоря, мы сначала узнаем, как правильно чувствовать, а потом обучаем себя этому, восхищенные красотой, увиденной в книге.
Фанни Хау пишет: «Иисус – единственный, о ком известно, что он действительно умер». Она продолжает: «Неизвестно, умерли ли другие люди, потому что они так и не вернулись». И еще: «Скорбь учит любить без объекта».
Классные комнаты
Письмо от советских школьников
Здравствуйте, уважаемая Фекла Адамовна!
Большое спасибо за ваше письмо. Вы нам сообщили очень ценные сведения. Просим Вас рассказать о первых комсомольцах и пионерах нашей школы, о пионерском знамени, спрятанном Вами. Если можете, то пришлите фотографию своего мужа, Михаила Викентьевича. Если она у вас последняя, то мы ее перефотографируем и пришлем обратно. Мы очень сожалеем о том, что Вы не можете приехать и посмотреть нашу школу. Она теперь новая, восемь классных комнат, классы большие и светлые. В нашей школе сейчас занимается 147 учащихся и работает 11 учителей. Желаем вам хорошего здоровья и счастья.
С уважением к Вам ученики 7 класса Стругской восьмилетней школы.
14.02.69 г.
Я нахожу школу, из которой пришло это письмо. Она находится в агрогородке Струга Столинского района. Район относился к Западной Беларуси, а значит, советская власть пришла туда только в 1939 году. Живя разными идеями и в разных местах, Фекла и Серафима продолжали принадлежать одной земле. Судьба этой земли была запутанной и странной. Здесь говорили на беларусском, а до этого – на старобеларусском. Здесь были Российская империя, Речь Посполитая и Великое княжество Литовское. Здесь писали на старобеларусском и латыни, затем – на беларусском, польском и русском. Язык сослужил этой земле дурную службу. Ее называли Литвой, тогда как территории современной Литвы звались Жемайтией. Ее называли Польшей, потому что так было проще. Кажется, что Беларусь вдруг возникла из ниоткуда – люди, жившие здесь, использовали разные способы самоназвания, а повторение, как известно, мать учения.
Школа в Струге появилась в двадцатые годы и была беларусскоязычной. С 1936 года в ней преподавали на польском, с 1939-го – снова на беларусском. Теперь школа русскоязычная.
В ней двадцать одна классная комната.
Разрезанный снимок
Как и Елена с Тамарой, мы с матерью тоже долго жили детским царством. Отец умер, когда мне не было и трех лет, и до моих тринадцати, когда мать познакомилась с соседом по имени Виктор, в доме не бывало мужчин.
Виктор Эриксонович высокий и жилистый, с сильным загаром от работы на стройке. У него черные кудрявые волосы, черные же глаза и изогнутые, словно у фотомодели, губы. Скуластое длинное лицо тоже красиво, даже изящно – никакого красного лба с шелушащейся кожей, как это часто бывает у строителей.
Знакомиться со мной и младшим братом он явился в костюме, расстегнув при этом несколько верхних пуговиц рубашки, – стояло лето. Для матери он принес темно-бордовые розы, для нас – торт с безвкусным белым кремом. Виктор Эриксонович и мать заперлись на кухне и стали готовить ужин, а потом вместе ушли в магазин – какой-то ингредиент блюда не вовремя кончился. В квартире остался тяжелый и чужой запах.
Скандалы начались сразу же – Виктор пил, и от алкоголя становился прилипчивым и злым. Бывало, он подходил с заранее приготовленным упреком, но чаще всего тема скандала образовывалась во время разговора, от которого нельзя было сбежать. Я совершенствовала способы уклоняться от злобы отчима и порой держалась несколько часов: шутила в ответ на провокации, подыгрывала, пропускала мимо ушей упреки и жалобы, подобострастно слушала его скучные, буксующие истории, переслоенные матершиной, – но это ни к чему не вело. Виктор Эриксонович не замолкал, не уходил спать, не звонил друзьям или, скажем, своей матери – он продолжал разговаривать с нами тремя, дотошно и требовательно. Нельзя было слушать его вполуха – полагалось смотреть в глаза, кивать, растягивая в улыбке рот, и нахваливать отчима.
Не знаю, влияют ли профессии мужчин на то, как именно они пьют, какую тактику развязывания скандала выбирают и каким образом наносят удары. Если да, то Еленин отец, должно быть, сильно отличался
