что уезжать из дома тяжело и грустно, и давно спланированная поездка перестает быть желанной. Но чаще я рада тому, что между мной и домом появляется дистанция. Я лежу в белоснежной комнате в квартире брата, без единой шерстинки на полу, без песчинок в кровати, без комаров, осаждающих окна, и чувствую злое удовольствие. Это чувство – одна из сторон моей любви, часть ее ритма, которому необходимы асимметрия, разрыв и отдых. Я поддерживаю свою спокойную размеренную жизнь в деревне вкраплениями хаоса поездок. Я сбегаю.
Такой ли смысл имели Еленины поездки? Или, возможно, она чувствовала, что советская история оторвала ее от европейской, создала препятствие, за которым скрылась настоящая жизнь? Елена могла не любить Гродно, представлять вместо улицы Горького какую-нибудь итальянскую страду, но не иметь решимости все изменить.
Отцы и дети
«Сначала нужно место расчистить», – цитировала Елена, разводя руками стопки документов, распечаток и листочков. Поверхность стола обнаруживалась внизу, словно дно Красного моря. Цитата была из «Отцов и детей» – эти слова произнес молодой нигилист Базаров, отвечая на вопрос о том, что же может построить его учение. Судя по тому, с каким удовольствием Елена цитировала фразу, она привлекла ее внимание недавно. Текст, который она из года в год разбирала со старшеклассниками, обнаруживал для нее все новые грани, и, когда я была в десятом классе, ее начал занимать вопрос о праве на изменения. Наслаждаясь тем, сколько иронии ее тон придавал фразе Базарова, Елена демонстрировала его неправоту.
Иногда она рассказывала мне о своих наблюдениях, но чаще я замечала, что она о чем-то думает, по косвенным признакам. Например, по этому настойчивому радостному цитированию и по особого рода вопросам. Елена время от времени спрашивала меня о чем-то, что не касалось наших занятий. Было ясно, что она задает вопрос для того, чтобы узнать меня. Бывало, Елена рассказывала что-то в ответ. Ей нравилось говорить о матери, коллегах, бывших учениках и чиновниках из отдела образования. Про бабушку она почти не говорила. Только после смерти Елены я узнала, что они жили в одном городе.
Семья Елены жила в Гродно несколько поколений. Здесь родилась ее бабушка Фекла и, возможно, прабабка с прадедом тоже. Елена ничего про них не знала. Вероятно, это были мещане, которые уважали культуру и науки, верили в гуманизм и прогресс. Они отправили обеих дочерей в гимназию и позволили им продолжать образование после. Серафима, сестра Феклы, уехала учительствовать в Брест, Фекла тоже стала работать в школе. Наши с Еленой семейные линии двигаются в пространстве и времени, иногда совпадая. Так происходит и с траекториями ее и моей жизней. Где-то изгибы накладываются друг на друга, где-то – опрокидываются в противоположные стороны, и различие столь велико, что становится видом связи.
Семью маминых деда и бабки могли бы раскулачить в двадцатые годы, но тогда деревня еще не была в составе СССР. В сороковые ситуация уже была другой. У деда реквизировали землю, но самого не сослали. Семье даже позволили остаться в их прежнем доме – дед устроился на должность лесника и продолжал присматривать за любимыми деревьями и зверями. Этот лес когда-то принадлежал им, Драгунам.
В детстве мать часто гостила в этом лесном доме. Именно он стал для нее вещественным воплощением счастья. Мать, как, по-видимому, и мой прадед, считала Октябрьскую революцию стихийным бедствием. В Елениной семье связь с Советским государством была определеннее и крепче.
Еленина бабушка Фекла была убежденной коммунисткой. Она не просто заняла сторону, оказавшуюся сильней, – Фекла поверила идее нового государства, которое обещало единство и сходство, еще до того, как установилась его власть. Сестра Феклы Серафима тоже истово верила – но другому. Она была замужем за Лукой, баптистским проповедником, увлеченным историей и культурой Беларуси. Серафима делала противоположную сестре работу – изучала различие и отдельность. Серафима и Лука, как и предки моей матери, жили на территории Западной Беларуси. И при Польше, и при Советах им приходилось трудно: польское правительство закрыло беларусские школы (Серафима преподавала в одной из них), советское – начало гонения на религию.
В 1941 году семья была арестована органами НКВД. Серафиму с детьми сослали в Алтайский край, где они провели пять лет. Луку же приговорили к расстрелу, однако привести приговор в исполнение помешала война. Рассказывая об этой части семьи, Елена концентрировалась на Луке, хотя кровной родственницей ей была только Серафима. Проповедник, чудом избежавший расстрела, – мощный литературный образ. Он напоминает о Достоевском: подготовка к смерти, внезапное возвращение в ряды живых, несколько лет мытарств – и наконец установление нормального, удобного для работы быта, позволяющего осмыслить свое прошлое.
Серафиму не должны были расстрелять – ее всего лишь сослали. Это неконкурентоспособная, травоядная беда. Правда, Лука оказался на свободе намного раньше жены. Он не должен был заботиться о детях. Он не стирал окровавленные трусы в холодной воде сибирских рек. Двоюродная бабка Серафима, несколько лет работавшая в суровом и неродном месте, не проявилась в Еленином рассказе. В исторических справках и обзорах про деятельность ее мужа образ Серафимы тоже расплывается, ускользает.
Почему я не спросила Елену, поддерживала ли ее бабка связь с Серафимой? Если да, то о чем они могли говорить? Как сложилась жизнь бабки Феклы? Где родилась и провела детство Тамара? Кем был ее отец? Дружна ли была Тамара с сестрой Ксенией?
Я не задавала Елене наивных вопросов. Держась узкой тропы, которая, как мне казалось, вела к Елениной любви, я изо всех сил пыталась не оступиться. Это значит – не показаться фамильярной и глупой, но и не слишком умничать. О жизни нужно было говорить экономно расходуя торжественность, отдавая должное простым радостям, но не впадая в безвкусицу. Я боялась, что Елена меня оценивает, и сильнее всего пугало то, что она, кажется, делает это безотчетно. Словно ручка с красными чернилами, она была неразделима с оценкой. Еленина уверенность властвовала надо мной: в том, как железно она себя проявляет, как полно присутствует, Елена походила на большого или чарующе редкого зверя. Она смотрела на меня так, как смотрят птицы – склонив голову и прищурив глаза. Как странно – и городская квартира, в которой она выросла и прожила всю жизнь, и учительская работа, и административные должности сформировали ее как явление природы.
Я думала о теме детства как о том, что сближает нас на новом уровне. Мы обе были нежно привязаны к прошлому, к воспоминаниям о наших матерях и тому особому чувству времени, которое бывает у детей. При этом
