не пытается меня понять, потому что она слишком глубоко погружена в себя.
T. I. M. R. E. E.
– Ты была очень красивая, – говорит Таня.
Она смотрит на мои фотографии из суздальской поездки. Вот я стою возле гостиничного крыльца, широко улыбаюсь, что-то хочу сказать. Вот снова я, рядом с Таней, которая отвернулась от камеры и трясет головой. Вот общая фотография: Вероника Константиновна смотрит в сторону, удерживая за руку Юрца, который никак не хочет стоять смирно; Екатерина Викторовна опирается о деревянные перила; я жмусь к Тане, потому что мне холодно, а куртка осталась в общей спальне; Алиса смотрит себе под ноги; Георгий Александрович стоит за спиной у Лизы, его рука сжимает ее плечо.
– А теперь?
– И теперь, – Таня улыбается. – Ты очень красивая.
Я тоже улыбнулась, и вдруг что-то будто лопнуло глубоко у меня в душе. Я взяла у Тани альбом и разгладила фотографию, попыталась вспомнить ускользающую картинку.
Второй день поездки плавно перетекает в третий. Я проснулась посреди ночи от скрипа половиц. Слева в темноте сопела Таня. В полумраке я разглядела только белый овал лица. Я огляделась, заметила полоску света под прикрытой дверью спальни, которую рассекали на три отрезка ножки табуретки. Когда я засыпала, на табуретке сидела Екатерина Викторовна – мы долго не могли уснуть, и она пришла почитать нам на ночь какую-то совсем детскую книгу. Видимо, это была единственная книга, которую она взяла с собой в поездку. О книге я не помнила ничего, кроме обложки, на которой была нарисована маленькая девочка с конвертом в руке.
Екатерина Викторовна читала тихо и часто замирала, прислушиваясь к нашему дыханию, – в комнате было восемь девочек, и все надеялись, что им удастся выдержать это испытание и вернуться к прерванным разговорам, после того как учительница уйдет. В конце концов все заснули.
Я смотрела на пустую табуретку и думала о том, что Екатерина Викторовна уже давно легла спать и, если разбудить кого-нибудь из девочек, можно будет еще поболтать или даже попробовать выйти из комнаты и побродить по ночной гостинице. Я посмотрела на спящую Таню. Мои глаза уже привыкли к темноте, и я разглядела черные волосы, разбросанные по подушке. Она спала так мирно, что я не решилась ее будить.
Вместо этого я осторожно, чтобы не скрипеть пружинами, обернулась и увидела, что Лизина кровать пуста, – одеяло было откинуто, подушка белела на полу. Видимо, Лиза, вставая, столкнула ее локтем.
В первое мгновение я испугалась – Лиза могла забраться ко мне под кровать и схватить за ногу, если я попытаюсь ступить на пол. Она делала так перед сном – из-за поднятого шума к нам и пришла Екатерина Викторовна.
Я осторожно перегнулась через край кровати и заглянула в черноту. Там было пусто. Я выбралась из-под одеяла и, чуть покачавшись на пятках, пошла к двери. Учителям можно было в случае чего сказать, что мне захотелось в туалет.
Выйдя в коридор, я осмотрелась и направилась к деревянной лестнице, которая вела на первый этаж гостиницы. Я еще не знала точно, куда иду, но во мне уже проснулась детская храбрость. Я спустилась по лестнице и направилась к дверям женского туалета, который находился за косой стойкой регистрации. Дверь туалета была приоткрыта, и я вдруг услышала всхлипы.
На кафельном полу туалета сидела Лиза. Я протиснулась в щель и подошла к ней, села рядом.
– Ты чего не спишь? – спросила Лиза.
Я хорошо помнила ее усталое заплаканное лицо и тени на полу – темные, потрескавшиеся плиткой пятна.
– Не знаю, – сказала я, – а ты?
– Я с первого дня не сплю, – сказала Лиза. – Мама говорит, что это от взросления.
Я не хотела спрашивать ее про всхлипы, поэтому промолчала. Лиза сидела, уткнувшись носом в колени. Я осторожно толкнула ее в плечо.
– У меня от взросления ноги болят, – сказала я.
– У меня тоже, – сказала Лиза. Она на мгновение подняла голову и оценивающе оглядела меня с головы до ног. Видимо, во мне было что-то приятное, потому что в конце концов она улыбнулась и сказала: – Можешь сидеть тут. Только сиди тихо.
Я стала сидеть тихо. Лиза качнулась вперед, замерла, качнулась назад. Я повторила ее движение, чувствуя, что засыпаю. Я не могла вспомнить, что мне снилось в детстве, но вряд ли это было что-то мрачное. Просыпаться от ночных кошмаров я стала в старшей школе.
– Что здесь происходит? – раздался голос у меня над головой.
В дверном проеме стоял Георгий Александрович. Я с ужасом посмотрела на Лизу, которая никак не отреагировала на его появление. Георгий Александрович был в школе новеньким, и я не знала, какого наказания от него можно ждать.
– Лиза, ты чего? – Георгий Александрович подошел к нам и опустился на корточки.
– Ничего, – буркнула Лиза, – я сейчас спать пойду.
– Так, Аня, – сказал Георгий Александрович, – марш в комнату.
Я встала и пошла к двери. Георгий Александрович сказал Лизе что-то успокаивающее. Она громко возразила:
– Я некрасивая!
– Ты очень красивая, – сказал Георгий Александрович.
Я вернулась в комнату и легла спать. Наутро ночное приключение показалось мне сном, и вспомнила я о нем только после того, как увидела эту дурацкую фотографию и услышала от Тани слова Георгия Александровича.
– Ты очень красивая, – сказала Таня.
Мгновение – и вот я уже сижу на полу, обнимая колени, а в груди что-то рвется.
– Что случилось?! – спросила Таня, она бросилась ко мне, попыталась заглянуть в глаза.
Я однажды читала книгу, в которой персонаж умел читать мысли других людей, заглядывая им в глаза. Я зажмурилась и прижалась к Тане, надеясь, что она не станет расспрашивать меня дальше. Потому что я совершенно точно помнила, как Георгий Александрович на следующий день после ночной встречи обнимал Лизу, когда мы садились в автобус, чтобы ехать в очередной музей. Вряд ли кто-то, кроме меня, мог это заметить – его рука всего несколько секунд лежала у нее на плече, – но я помнила это очень отчетливо, как будто обе фигурки отпечатались где-то на осколках подсознания. Об этом нельзя было говорить Тане, потому что… Я не могла понять, почему я не хочу рассказывать ей о случившемся. Может быть, потому, что в груди бешено стучало сердце. В висках шумела кровь. Я чувствовала, что сейчас взорвусь, и ни за что на свете не хотела, чтобы Таня испытала что-то похожее.
– Ничего, – сказала я, тряся головой, – вспомнила ночной кошмар.
Таня мне не поверила, но говорить дальше не было смысла, потому что я уже решила, что
