все время к нему бежала, задыхалась, краснела и отводила глаза, когда он на нее взглядывал.
– Я решила вам кое-что показать!
Она резким движением выдвинула верхнюю полку стоящего в углу подсобки-музея секретера и вынула пачку фотографий.
– Мы их не успели пока развесить, но тут везде тот художник, который вас заинтересовал. Он еще сделал дарственную надпись на картине. Ну, той, что у вас в номере висит. Говорят, он дружил с директором.
Певзнер внимательно взглянул на «сливочную», но она, как он и предполагал, мгновенно опустила глаза. Почему-то это было ему приятно. Странно, что за те несколько дней, что он тут пребывал, он ее вообще не замечал! Забирая из ее рук фотографии, он улыбнулся каким-то своим мыслям. Но она эту улыбку истолковала по-своему.
– Очень смешная, да? Я когда сюда бежала, тот дурной мальчишка, ну, который в тельняшке всех подстерегает у дверей, как закричит: «Вот тетка побежала!» Все, кто старше его трех лет, кажутся ему безнадежными старичками.
– Я на него не обиделся, – смеясь сказал Певзнер. – Я действительно «дедка». Только нет такого разветвленного семейства, как в русской сказке о репке. Одна Жучка, в моем случае – Тоби – славный пес. Оставил соседям, зане к вам с собаками не пускают. Видите, я даже перешел на старославянский. А вы юная и прелестная. Про вас карапуз и впрямь заврался.
– Я вас точно таким представляла, – глядя куда-то вбок и залившись краской, предательски проступившей сквозь загар, проговорила «сливочная». – И вообще, я люблю взрослых мужчин!
Он повертел фотографии в руке. Рука слегка дрожала, выдавая волнение.
– И тут не обошлось без женщин, – сказал Певзнер нарочито шутливым тоном, разглядывая фотографии.
В самом деле, Исидор Лапшин (или все же Степан Герасименко?) был запечатлен с какой-то очаровательной хохотушкой, державшей под руку высокого седовласого господина.
– Это музыканты! – с живостью пояснила «сливочная». – Он пианист, а она флейтистка. Они в те годы постоянно сюда приезжали на отдых и устраивали концерты для посетителей. Есть у нас одна сторожиха, ей лет под девяносто. Она их застала, только имен не помнит. Мы потому и не вывешиваем этих фотографий, что нет имен. Хорошо бы их узнать, правда? Но все некогда, и ума не приложу, как это сделать.
Она замолчала, ожидая его реакции на фотографии и свой рассказ. Он рассматривал фотографии прямо-таки со страстью, испытывая прилив эмоций. Во всех трех была одна поразительная особенность. Так называемый Исидор Лапшин везде смотрел на хохотушку, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону в зависимости от ее местонахождения. И еще одна особенность – он был неузнаваем! То есть, конечно, при желании можно было сличить и идентифицировать его обличье на фотографии с Краком и на этих трех. Но теперь вся его кургузая фигура, все его грубо сработанные первобытные черты были освещены таким сиянием, так утончились и одухотворились, что Геннадий Львович едва его узнал.
– Это любовь, – употребил он, к собственному удивлению, слово, которое почти вышло из его лексикона, казалось слишком затасканным и выражающим в современном языке нечто совершенно иное, сугубо физиологическое и не имеющее никакого отношения к настоящей любви, сдвигающей горы.
– Да? Вам тоже так показалось? – оживилась его визави.
И впервые он сумел поймать ее взгляд. Она смотрела на него с таким выражением, будто он волшебник и пришел для того, чтобы разгадать все накопившиеся в ее жизни загадки.
Но первой заговорила снова она.
– Правду сказать, я не хочу вывешивать эти фотографии. Не из-за подписей. Бог с ними! Обошлось бы и так. Но они слишком, слишком…
– Интимны? – подсказал он.
– Ну да! Слишком откровенны. Словно мы за ними подсматриваем. Тут какие-то необыкновенные чувства…
– Геннадий, – неожиданно представился Певзнер, хотя в его гостевой карточке значились все данные, включая имя, отчество и фамилию.
– Рита, – мгновенно отозвалась она, по уже известному ему обыкновению, сильно покраснев.
– Не хотите вечером прогуляться к озеру? – удивляясь самому себе, предложил он. Пошлых «курортных» ухаживаний он не терпел. С женой давно расстался и не хотел множить ошибки.
– Я сегодня дежурю. Если только после десяти, – тихим, каким-то задохнувшимся голосом проговорила она и бросилась бежать из музея-подсобки, словно тут ее собирались выследить коварные сотрудники или мог прокричать что-то вслед злой карапуз.
– У стеклянных дверей! – крикнул он ей вдогонку, тоже словно назло негодному мальчишке, который у этих дверей обычно ошивался.
Почему-то Геннадию Львовичу привиделась одна из академических картин позапрошлого века, где был изображен точь-в-точь такой же мальчишка, только не в тельняшке, а голый и с луком в руках. Возникшая ассоциация Певзнера рассмешила и ввела в некоторую рассеянную задумчивость. Не без усилия он встряхнулся и решил пойти поработать над книгой. Проходя в свой номер по коридору, он увидел в зеркале человека, быстрым шагом идущего ему навстречу. Оказалось, что это было его собственное отражение, но неузнаваемое, столько радостной энергии появилось в лице, в походке, в жестах рук. Может быть, это было какое-то особенное место и Соломон Крак зарядил его волшебной энергией, отчего даже партийные функционеры становились тут талантливыми художниками, меняли имя, а возможно, и саму жизнь?
Может, и ему задержаться в этих райских кущах, дабы вдохнуть благословенного воздуха тайной свободы, радости и любви (да, да, любви – причем без всяких кавычек), с детских времен забытого?
Имен флейтистки и ее мужа-пианиста он так и не сумел (или не захотел) отыскать. И история превращения знаменитого в свое время художника Степана Герасименко в неизвестного Исидора Лапшина тоже оказалась нераскрытой, осталась лежать в земных закромах-«подсобках» одной из бесчисленного множества тайн человеческого существования.
Легенды о любви искусствоведов
И умерли в один день
Известный искусствовед застойной поры, предпочитавший свободное плавание, но вынужденный преподавать студентам эстетику, науку ныне прочно забытую, выскочил из своего номера в тихом отчаянии. Приступ немотивированной паники застал его в чужом, хоть и приветливом, прибалтийском городке, в гостинице, где проходила общесоюзная «летняя школа» музейных работников, в которой он принимал самое непосредственное участие – руководил семинаром по эстетике.
В раннем детстве что-то с ним случилось пугающее: кажется, проснувшись не то утром, не то вечером, он стал звать маму, но она «на минутку» куда-то отлучилась. Скорее всего, выскочила за хлебом или солью. Он подумал, что она не придет никогда, она его покинула, убежала, и теперь он один в целом мире. Впрочем, возможно, он все это сам впоследствии придумал, пытаясь объяснить необъяснимое.
Те детские страхи время от времени возникали и во
