взрослом состоянии, в особенности когда что-то в жизни не ладилось и нервы были напряжены. А поскольку он был из «непослушных», с ним вечно случались какие-либо истории: его прорабатывали на ученом совете, вызывали на ковер к начальству, не печатали книги и вынимали статьи из уже подготовленных сборников. Все это не могло не отразиться на его душевном состоянии, редко когда спокойном и благодушном. Но он старался держать себя в узде и мог показаться со стороны вполне себе веселым и даже несколько самонадеянным.
Он старался, как некогда Лев Толстой с его «арзамасским страхом», никуда не уезжать без сопровождения кого-то из близких: жены, сына или даже двоюродной сестры Адюни, которая охотно его сопровождала, в особенности когда он оплачивал ей билет на поезд и номер в гостинице. Все близкие, особенно жена, с удовольствием демонстрировавшая свое житейское превосходство, в деловых поездках его невероятно раздражали, но делать было нечего – он был бессилен перед тем бессознательным, которое его с головой накрывало. Однако на этот раз никто из них поехать не смог. Он с присущей ему легкостью понадеялся на обычное русское «авось», и вот на третий день его накрыло.
Куда бежать? Что делать? Один, один в целом мире! И позвонить некому – никого он тут не знает. А для звонка домой нужно отыскать неведомую почту и часами ждать соединения с абонентом (дело происходило в семидесятые годы, и чудеса сотовой связи были еще впереди).
В небольшом, по-литовски холодновато-стильном холле стояла у окна в кадке грустно поникшая пальма, которую он по рассеянности все эти дни принимал за живую, а сейчас просто не заметил, и сидела на сереньком кожаном диванчике, кутаясь во что-то такое же серое, какая-то девушка. Ее он тоже бы не заметил, но она привстала и сделала движение к нему.
– Ксаверий Константинович! – протяжно, с какой-то испуганной, но и радостно звенящей ноткой в голосе, позвала она.
Он приостановился и, все еще задыхаясь от ужаса, понял, что это одна из участниц его семинара, беспросветная провинциалка, не то из Саратова, не то из Твери, непроходимо тупая. Не знала, чем отличается этика от эстетики, вызвав бурный взрыв смеха у участников семинара. Как же ее, ее, ее, о боже, зовут? О чем это он?
– Я так рада, так рада, – лепетала она.
Чему это она рада? Бывают же счастливицы! Он сделал над собой усилие и внимательнее в нее вгляделся. Вид ужасный. Видимо, ревела несколько часов. Лицо красное, глаза опухли.
– Что-то случилось? – Он зацепился за эту возможность мимолетного общения, отдалявшего его от непереоборимого и непонятного ужаса.
Она снова сделала импульсивное движение к нему, но потом отвернулась и разрыдалась.
– Простите, пожалуйста, что я… Мне тут так неловко, так непривычно. Я прежде никуда не выезжала, только в деревню под Саратовом. А тут мне так одиноко, все чужие. Не могу дождаться вашего семинара. У вас весело и хорошо. Все смеются. И вы на меня действуете прямо как моя бабушка, успокаивающе.
– Польщен этим сравнением, – он отреагировал только на «бабушку», сильно его задевшую. – Ну, заходите, что ли. Чаю попьем, раз пожаловали.
Он подумал, что и с ней случилось нечто напоминающее его состояние. А вдруг они смогут друг другу помочь? И он покажет ей, какая он «бабушка» – настоящий серый волк! Может, этого серого хищника она и хотела встретить, поджидая его в холле?
Войдя следом за ней в номер, он тут же закрыл его на задвижку. Покажет ей, какая он «бабушка»! Но она ничуть его не боялась, смотрела с тупой детской доверчивостью. Лет двадцать пять, должно быть, хотя выглядит гораздо моложе, вероятно из-за непроходимой тупости. Лицо грубоватое, но на щеках нежный пушок, и голос довольно приятный. И хоть бы оделась поэлегантней, все же шла не к бабушке!
Но серого волка из него не получилось. Он даже не дал ей снять ее нелепую одежду, хотя она рвалась. Ее присутствие его как-то расслабило, вселило забытые чувства жалости и нежности. Он погладил ее по мокрой от слез щеке, коснулся горячих пальцев, поцеловал куда-то в шею. Она дрожала все сильнее, но уже не плакала и все его осторожные ласки принимала с огромной радостью.
– Как стало хорошо! – лепетала она.
И ему тоже стало хорошо – поразительно, как его волновало малейшее прикосновение к этой девочке. Незнакомой, некрасивой, провинциальной. Все страхи куда-то испарились.
Случайно он взглянул на часы. Ого! Давно нужно было идти в ресторан, где обедали все участники «летней школы». А после обеда начинались занятия семинаров.
Открыв ей дверь, проговорил:
– Маленькая подробность. Имя?
Она взглянула непонимающими глазами, была где-то далеко. Потом встряхнулась и что-то пробормотала. Он не разобрал.
– Решено. Буду звать вас внучкой, – сказал с присущей ему в нормальном состоянии шутливостью. Но голос дрогнул от каких-то непонятных и неуместных чувств.
Она приподнялась на цыпочки и прикоснулась губами к его щеке.
– Обожаю… Я вас обожаю. Теперь мне здесь будет всегда хорошо.
– Угу, – деловито проговорил он, просматривая глазами в общей тетрадке план сегодняшнего семинара. Не успел толком подготовиться.
Однако семинар провел легко и весело, как всегда. Задавал вопросы, ловил быстрые ответы, вышучивал попытки использовать важную «научную» риторику в разговоре о простых и вечных вещах, таких как жизнь, смерть…Он запнулся, подыскивая слово.
– Любовь! – подсказали ему с передней парты.
Он взглянул на подсказавшую с таким удивлением, словно впервые это слово слышал. «Внучка» на семинар не пришла. Он ее внутренне то хвалил, то ругал. А вдруг опять рыдает? Еще до занятий он отыскал ее в списке участников семинара: Гвоздикина Зинаида, Саратовский областной художественный музей, младший лаборант. Разве в музеях существует такая должность? Двадцать восемь лет. И возраст его удивил. Он дал бы ей двадцать, хотя и так она была вдвое его младше.
В тот же день он увидел Зинаиду Гвоздикину на пляже, куда любил приходить ближе к вечеру. Молодые участники семинара, назагоравшись и еще немного приблизившись по цвету кожи к африканским стандартам, к этому времени уже разбредались по номерам. Видимо, она знала о его вечерних прогулках. Она шла по рассыпчатому желтому песку в простеньком раздельном голубом купальнике. На ногах – синие кеды, не огромные, а небольшие, ладно обхватывающие ступню. Оказалось, что она была стройной и быстрой, почти летела, как античная крылатая богиня. Он шел за ней в отдалении. Он был в светлом парусиновом костюме, чувствуя себя в нем молодым, полным сил, элегантным. Зинаида Гвоздикина оглянулась и замедлила шаг. Он в несколько прыжков ее нагнал
