запрещено.
– Спасибо за ваше замечание, дорогой! Но я все объясню. – И Карасевич вилкой поставил в воздухе двоеточие. – Мещанство, как записано в Уставе, – это излишества, внедренные в быт для удовольствия и не несущие практической пользы. Я же вынужден использовать свечи единственно потому, что пока еще не обустроился полностью. Только перед вашим приходом обнаружил, что в светильниках нет лампочек.
– Так я сейчас принесу! – привстал было Петр Иваныч.
– Ни в коем случае! – остановил его Карасевич. – Ешьте, пока горячее. Ведь у меня нет яиц, чтобы с вами рассчитаться! – подмигнул он. – Я завтра оформлю заказ, и мы все официально проведем. Чтобы ничего не нарушать! Так что дело вовсе не в удовольствии, дорогой мой.
– Я, наверное, ужасный человек. Безнадежный. – Аделаида положила приборы и опустила руки. – Но мне постоянно хочется хоть какого-то удовольствия, и да, без практической необходимости. Или умереть. – Она обвела сотрапезников взглядом отчаянья. – Я больше не могу.
– Сейчас вы все сможете! – воскликнул Карасевич и снова отправился к шифоньеру. На этот раз он извлек из него три хрустальных бокальчика.
– Глазам своим не верю! – оживилась Аделаида.
– Помилуйте, Ээээ… дуард Васильич! Ведь и это, того самого, мещанство, – с неудовольствием заметил Петр Иваныч. – Вы это должны сдать на переработку.
– Ах, Петр Иваныч, дорогой. Знали бы вы, что собой представляет эта переработка. А я именно там начинал свою карьеру.
Гости уже приготовились узнать что-то конфиденциальное, но Карасевич вынул из шифоньера темную бутылку с длинной, слегка припухшей у основания шеей.
Петр Иваныч вытаращил глаза. Аделаида расправила плечи и вся вытянулась, глядя не отрываясь, как загадочная емкость плывет к столу в пухлых руках Карасевича.
– Это давний, винтажный, можно сказать, ликерчик, дорогие друзья, – представил он бутылку. – Нежнейший дореволюционный шедевр.
– Эдуард Васильич, вы же того… обещали вы. Чтобы ничего криминального! – пробормотал Петр Иваныч.
– Мы употребим ровно аптечную дозу и только для поднятия аппетита вашей уважаемой супруги, – заверил Карасевич.
– Это ваш сюрприз? – спросила Аделаида, пожирая глазами щекотно булькающую червонную струю.
– Что вы, сюрприз будет позднее и только для тех, кто доест горячее, – ответил Карасевич.
На лице Петра Иваныча нарисовалась внутренняя борьба. Он даже что-то промычал и вытянул было руку, чтобы не дать правонарушению совершиться, но Аделаида, воспользовавшись нерешительностью своего Петруши, уже впилась в ажурное горло бокальчика и со стоном блаженства высосала всю его порочную кровь.
– Ах, какой сладкий и какой горький! – прошептала Аделаида, закрыв глаза. – Этот ваш ликерчик – как боль несбывшейся мечты.
Карасевич в это время делал знаки Петру Иванычу, и тот, кое-как сообразив, зачерпнул ложкой несколько кубиков белка с овощной кашицей и отправил это к губам любимой супруги. И так, употребив ликера в несколько приемов, ощутимо превышающих дозировкой медицинские, Аделаида все же съела больше половины пайковой нормы.
– Вот видите, все вы можете, – констатировал Карасевич.
– Я жажду скорее узнать, что же такое тогда ваш сюрприз! – объявила порозовевшая Аделаида.
– Петр Иваныч, посмотрите, как лекарство пошло на пользу вашей супруге. Если позволите, я могу и еще усилить эффект без всякого ликера.
И не успел сосед ничего ни позволить, ни запретить, как Карасевич метнулся к ширме, приоткрыл ее и обнажил тем самым патефон.
– Марши? – уже предвкушая отрицательный ответ, спросила Аделаида.
Карасевич заговорщицки помотал головой и поставил иглу на край пластинки. Послышалась расслабленная и грациозная, как шаги сытой кошки, поступь фортепьяно. В нее влился густой, как смола, женский голос.
– О нет, – простонала Аделаида, – о нет. Это же она… я забыла имя… Лола?
– Да, да, это она… – покивал головой Карасевич с блаженной улыбкой.
– Поверить не могу, – выдохнул Петр Иваныч. – Джаз?
Тягучий голос негритянки неспешно поднимался вверх и вдруг падал в самый низ, в глубину, где его подхватывал саксофон. Аделаида покачивалась всем телом в такт.
– Если это и есть ваш сюрприз, Эдуард Васильич, то вы нас того, обманули! – прошипел Петр Иваныч, с трудом сдерживая гнев. – Вы вовлекаете нас в это… В преступную деятельность, вот что это.
– Петр Иваныч, дорогой мой, не переживайте, а лучше наслаждайтесь, – уговаривал Карасевич своим мурчащим голосом. – И поверьте мне – а я вхож в кабинеты, – все, абсолютно все, включая самых…
– Прошу вас, помолчите. Позвольте Лоле напоить мое сердце, оно изувечено литаврами… – проговорила Аделаида, прикрыв глаза. – Я думаю, и Маруся поняла бы меня, если б услышала этот голос… Она бы тоже возненавидела эту проклятую черно-бе…
– Аделаида, – остановил ее супруг, – возьми себя. В руки возьми.
– Петр Иваныч, здесь все свои. Не переживайте, прошу вас, вы в безопасности. И мы как раз готовы употребить сюрприз со всеми удобствами!
Тут Карасевич достал спасенные булочки. Аделаида захлопала в ладоши. Но вот ее муж, напротив, позеленел от возмущения.
– Ада, прошу тебя, приди в себя. Этот человек, он же это… толкает тебя. Прямо на уголовщину!
– Петруша, мы всегда брали именно эти бриоши! И ты их вместе со мной уплетал.
– Но тогда пекарня еще того… – возразил Петр Иваныч. – А сейчас запрещено!
– Петр Иваныч, дорогой мой, – урчал Карасевич, – вы взгляните отстраненно: у нас же самый обыкновенный вечер. Мы просто ужинаем, слушаем музыку. Мы никого не убиваем, не передаем секретные данные врагам. Как может навредить Республике поедание выпечки? Если никто не узнает, то и не будет никакого преступления. Садитесь, откусите кусочек, и сразу все будет хорошо.
Аделаида в этот момент схватила булочку и, понюхав ее, выдохнула какой-то сонорный стон.
– Права Маруся, – сказал Петр Иваныч с таким усилием, что его усы приподнялись, как от сквозняка. – Ты не способна понять идеалы.
И тут же добавил сквозь зубы, так что еле можно было разобрать:
– Ты нас погубишь.
С этими словами он ушел, хлопнув дверью.
Глаза Аделаиды наполнились слезами. Но она повернула бриошь к себе другим бочком, укусила его и замычала, будто потеряла дар речи.
Карасевич сообразил прекрасный чай с лимоном.
– Как после этого можно есть кубики? – хлюпнула покрасневшим носиком Аделаида. – Пусть в удовольствиях нет микроэлементов, пользы в них все равно больше!
Глотнув чая, она прикрыла глаза и потрясла булочкой как доказательством своей правоты.
В корзине оставалось две бриоши. Карасевич подвинул их поближе к гостье.
– Одну отнесите Паулине Марковне. Вторая ваша. – Он проследил, как соседка вонзила зубы в золотистый бочок. – Согласны ли вы с тем, что это последняя выпечка в вашей жизни?
Аделаида посмотрела на булочку так, будто заглянула в гроб.
– У вас осталась еще мука, Аделаида?
– Что вы задумали, Эдуард?
Карасевич несколько долгих секунд смотрел соседке в глаза, словно желая дождаться, когда она закипит от любопытства.
– Миссия, если позволите так
