сам он, и скатерть, и стулья, и вся обстановка тоже соответствовали Указу № 2678. Ближайший угол огораживала простая без прикрас ширма.
Гости расселись. Карасевич поставил судки со вторыми блюдами разогреваться и разложил по тарелкам закуску – брикеты морской капусты. Выглядели они весьма интригующе: как спрессованные шнурки от ботинок.
– Маруся мне сказала буквально: «Ты вынуждаешь меня идти на обман, потому что я должна доложить о нарушении», – делилась наболевшим Аделаида. – Вы понимаете, Эдуард, всю остроту ситуации? Чтобы не подводить дочь, мы и сами вынуждены быть безупречными.
– Ваша дочь – будущее нашей Республики. Идеальное будущее, которого мы все ждем! – Карасевич торжественно приподнял вилку. – Жаль, что таких людей мало. Сказать по правде, таких, как она, единицы, да и те только среди молодежи, еще не столкнувшейся с жизненными вызовами.
– Я с вами того… не могу согласиться, – возразил Петр Иваныч, жуя зеленый шнурок. – Мои коллеги тоже, к примеру, честно блюдут. Все указы, да.
– Люди многого не рассказывают, Петр Иваныч. Никто не безгрешен. Но никто не хочет подвергнуться какого-либо рода взысканию, если я могу так выразиться.
Гости ничего не ответили на это, только переглянулись и печально уставились в свои тарелки.
– Но это вовсе не повод огорчаться! – улыбнулся Карасевич и указал на себя вилкой. – Посмотрите на меня: с моим прошлым и с моими лишними килограммами, какое место мог бы я сыскать для себя в нашем черно-белом обществе? Однако я уже два раза получал повышение – и прошу заметить, на государственной службе!
– А в какой сфере вы это, трудитесь? Если не секрет, – поинтересовался Петр Иванович. – В налоговой, социальной?
– Да, именно, вы верно угадали! Ничего особенного, перекладывание бумажек, – Карасевич снова использовал вилку, на этот раз помахав ею туда-сюда, словно перелистывая невидимые документы, – сдувание пыли, как говорят о подобных занятиях. Но все же это стабильность. Своевременные выплаты, поощрения за прилежную работу. Более того, сейчас, как видите, мне предложили место в столице, чему я и обязан знакомству с вами. Вера в себя и оптимизм – вот залог успеха.
– Но как же трудно этот оптимизм сохранять! – воскликнула Аделаида и отодвинула тарелку с почти нетронутыми водорослями.
– Любовь моя, ты это… надо доесть. – И супруг вернул тарелку обратно.
– Я не могу, Петруша. Ну не лезет в меня эта трава!
– Все время оставляет! – пожаловался Петр Иваныч. – И потом удивляется, откуда у нее слабость.
– Ада, дорогая, в пайках точное количество необходимых калорий и микроэлементов. Вы рискуете заболеть, если все время провоцируете дефицит полезных веществ в организме! – укорил ее Карасевич. – Республика заботится о вашем здоровье, это нужно ценить.
– Ах, Эдуард, никогда мне не приходилось жаловаться на здоровье до введения этих проклятых пайков! Организму необходимы не микроэлементы, а вкусы, ароматы и красота!
– Милая Ада, – промурлыкал Карасевич, – вы говорите что-то совершенно антинаучное. Доказано…
– Республику интересует не здоровье, – перебила его Аделаида, – а как бы сэкономить на рядовых гражданах. Но так, чтобы мы при этом не умерли.
Петр Иваныч перестал жевать и замер, словно его накрыли сачком.
– Адочка… – прошептал он.
– Лучше бы Республика не высчитывала, сколько и что я имею право съесть, а подняла Петруше жалованье и вернула фермерские лавочки, – совершенно осмелела Аделаида.
– Аделаида, ты это… подумай, что ты такое говоришь! – Петр Иванович произнес это с шипением, напоминающим шкворчание яичницы, поджариваемой скрытно за запертой дверью.
– Ада, дорогая, – на физиономии Карасевича нарисовалось искреннее сопереживание, – эти критические настроения у вас как раз от недоедания и дефицита витаминов, поверьте мне. Вам, как и всем нам, необходимо направить свои силы на становление молодой Республики.
– Послушай умного человека, – напряженным шепотом вставил Петр Иваныч.
– Подумайте, Аделаида, ведь государство нуждается в нашей поддержке. – Карасевич не говорил, а будто пел по нотам. – В период становления экономики правительство ограничено в средствах, поэтому мы обязаны использовать то немногое, что есть, максимально эффективно. А вы выбрасываете еду, да еще и себя не бережете! Мы должны жертвовать своими эгоистическими инстинктами, милая Аделаида.
– Ах Эдуард, я тоже получаю «Вестник Идеального будущего». Все эти доводы мне, поверьте, известны.
– Адочка, так ведь «Вестник» он для этого и это… объясняет! – Петр Иваныч разволновался, усы его колыхались. – У нас все есть, все даром. Республика того… дает, и не надо даже покупать. А ты… жалованье, говоришь. Излишества, они же отдаляют. Отдаляют будущее! Усложняют становление. А как ты без жертв достигнешь? Мы должны быть благодарны. Сложная задача. Мы же хотим достичь? Для Марусеньки, Адочка.
– Петруша, это все понятно. Но разве ты не видишь противоречия: «Республика заботится о нас» и тут же, что мы должны ради нее жертвовать собой.
– Ах, Аделаида. Ну уж прямо жертвовать! – Карасевич покачал головой, сочувственно глядя на соседку. – Всем необходимым мы обеспечены, как только что верно отметил ваш дражайший супруг.
– Эдуард, простите, но вы меня запутываете. Вы только что говорили, что необходимо поступаться своими желаниями ради государства.
Аделаида выглядела несчастной.
– Дорогая, я на вашей стороне. – Карасевич понизил голос. – Я самый преданный любитель хорошей кухни. Только вот реальность необходимо принимать и также учиться находить в ней для себя пользу.
– Послушай эээ… Эдуарда Васильича, любовь моя. Республика обещает. – Петр Иванович положил свою ладонь на холодные пальцы супруги. – И закуска сегодня вполне. Съедобная она. А сколько в ней этих… нужных веществ! Поешь. Ради будущего, любовь моя.
– Не веществ мне не хватает, а радости! – Аделаида высвободила руку и снова отодвинула едва тронутую капусту, на этот раз еще дальше и с грохотом.
Карасевич неодобрительно покачал головой и разложил по тарелкам горячее – белковые кубики и пюре из овощных волокон.
За окном послышались звуки духового оркестра. Трубы перекрикивались с неповоротливым тромбоном, радостно повизгивали горны, барабаны тяжелой поступью удерживали разнородные звуки в строю простенького ритма. Это был какой-то новый популярный марш, который звучал последние дни по всем радиостанциям. Аделаида прикрыла глаза и сжала длинными пальцами виски. В конце очередного такта прямо под окном с дребезжащим грохотом ударились медными лбами тарелки. Аделаида вздрогнула, по ее бледной щеке покатилась слеза.
Карасевич решительно направился к окну и запер его. Оркестр понизил голос. Карасевич задвинул плотные шторы, и марш затих, словно муха, уставшая ползать по стеклу.
Но в комнате стало совсем темно. По дороге к столу Карасевич достал из стандартного шифоньера два бронзовых, отнюдь не стандартных подсвечника с высокими свечами, чиркнул спичкой – и грустный ужин озарился теплым сказочным светом. Аделаида не сдержала восхищенного возгласа.
– Вы меня извините, ээээ… Эдуард Васильич, но ведь это того, мещанство это, – нахмурился Петр Иваныч. – Ведь это
