соседка. – Петруша в ответ на зарегистрированный по форме запрос выставил точный счет на починку проводки и установку новых розеток. А клиентке на месте понадобилось еще и заменить две лампочки. В смете, конечно, этого не было. И лампочек своих у нее тоже не было. И денег на лампочки не было. Вот она и расплатилась яйцами. Всего два яйца, по одному за лампочку. Ну не выбрасывать же их? А муку эту мы покупали еще до указа. Можете проверить, указ за номером 2113. Там нет ничего, что бы задним числом запрещало приобретенное.
– Адочка… – вставил было снова Петр Иваныч.
– И вы понимаете, мука, яйца. Молоко есть сухое, стандартное, из пайка. И я думаю, ну и сделаю блины. Просто чтобы не выкидывать эти яйца. Ведь неоправданные траты, разбазаривание, это же тоже не одобряется… А сахара у нас нет, я без сахара испекла. Это на запах никак не влияет. Они что с сахаром, что без пахнут одинаково.
– Аделаида… – запнулся Карасевич, не зная отчества.
– Для вас просто Ада, – помогла она ему.
– Ничего страшного, дорогая Ада, – успокоил ее Карасевич. – Мы же все люди, мы можем иногда и какие-то маленькие слабости допустить. Вы же не на государственной службе.
– Я домохозяйка, – подтвердила Аделаида.
– Значит, на вас лежит ответственность только за семью и дом, ваши ошибки не могут нанести заметный вред Республике…
– Я согласна с вами совершенно, и все мы можем ошибаться, как, например, и с оранжевым у вас получилось…
– Адочка, ты того… как его… мой личный ад. – Петр Иваныч улыбнулся виновато и чмокнул супругу в висок. – Принеси уже тот, такой… серый он. Шарф, любовь моя. Не задерживай Эдуарда Васильича. Ему же как бы это, на службу, наверное.
– Не беспокойтесь, – промурлыкал Карасевич, – у меня недельный отпуск. Специально запросил на переезд, чтобы устроиться. А сейчас я всего лишь отправился получить паек и отдельно раздобыть что-нибудь к завтраку.
И заговорщически добавил:
– Я слышал, как раз на этой улице есть одна славная булочная.
Супруги переглянулись.
– Весь город хоть и шепотом, – Карасевич подбадривающе улыбнулся, – но говорит о ней с аппетитом, так сказать. Так что не беспокойтесь, вы мне никакую тайну не выдадите.
– Ну… эм. Да, неплохая булочная, – осторожно согласился Петр Иваныч. – Прямо по улице. Ну там… в квартале после Пункта выдачи еды. У них того, лицензировано. Проверки проходят. Как полагается все.
– Да, но я слышал, что, имея доверие, если позволите так выразиться, там можно приобресть не только хлеб насущный, допустимой калорийности, но и чудесную сдобу. Неофициально, так сказать.
Супруги снова переглянулись.
– Я признаюсь, что у меня есть… есть грешок, – Карасевич застенчиво хихикнул, – проклятая любовь к сладкому. Борюсь и побеждаю, но иногда нужно себе разрешать хоть пустяк. И я, кстати, из бывших. Сейчас, конечно, с этим покончено. Но до провозглашения Республики я держал кондитерскую.
Аделаида посмотрела на него с сочувствием.
– Эдуард, дорогой. Вы так неосторожны. Вы нас совсем не знаете и рассказываете такие вещи…
– Мы, конечно, никому, никому… – заверил Петр Иваныч.
– Конечно, мы никому, – перебила его жена. – Но вы не можете так откровенничать с первыми встречными.
– Вы меня сегодня уже очень выручили. – Карасевич потряс оранжевым шарфом. – И мы должны доверять друг другу. Нельзя жить в постоянном напряжении, нельзя всех подозревать, ото всех скрываться. Ведь главное – иметь чистую совесть. Перед собой, перед Республикой. И тогда все будет хорошо.
– Как давно я не слышала таких слов. А ведь вы правы! – Аделаида благодарно сложила руки на груди.
– Милая, принеси Эдуарду Васильичу это… шарф. – Петр Иваныч пригладил усы и кивнул Карасевичу. – Вам до десяти в Пункт выдачи надо. Там очереди. А потом закроют и того.
Аделаида исчезла в глубине квартиры.
Карасевич огляделся. На стене висели фото. Он подошел к одному поближе: с портрета прямым, даже несколько суровым взглядом смотрела юная особа, похожая на Аделаиду.
– Наша дочь, – с гордостью сказал Петр Иваныч.
– Какое пропорциональное и при этом запоминающееся лицо, – проговорил Карасевич, любуясь. – Она могла бы быть идеальной моделью для агитационных плакатов.
Вернулась Аделаида с серым мохеровым шарфом.
– Поговаривают, что скоро вообще ничего цветного нельзя будет, – сказала она. – Мы уже начали потихоньку заменять все на нейтральные цвета.
– Я тоже слышал что-то такое краем уха, но не воспринял достаточно серьезно. – Карасевич с полупоклоном принял подарок. – И вот уже оранжевый отменен, так сказать… Надо тоже озаботиться остальными цветами, спасибо за совет. И кстати, могу я в булочной сослаться на знакомство с вами?
* * *
Выйдя из дома, Карасевич заметил, что за ним из окна первого этажа, брезгливо сморщившись, наблюдает Паулина Марковна. Он с самой дружеской улыбкой приподнял шляпу и многозначительно поправил выданный соседями бесцветный шарф.
Улица Десятой годовщины, еще недавно Воскресенская, отличалась извилистостью, повторяя повороты пересохшего лет сто назад ручья. На вкус Карасевича, ширина мостовой идеально подходила для жизни – соль из окна в окно на другой стороне передать никак не получилось бы, а вот поприветствовать соседа, поливающего цветы на балконе напротив, или рассмотреть, не подвезли ли товар в ближайшую лавочку, – чрезвычайно удобно и приятно.
Только вот и цветы на балконах исчезли как класс, и частные торговые точки почти все повывелись.
Карасевич как раз проходил мимо пыльной витрины с треснувшим стеклом. Прилавки вынесли, вывеску содрали. Но и без нее Карасевич легко определил, что тут было раньше. Он остановился, и ноздри его аккуратного округлого носа по-кошачьи задвигались, а глаза прищурились от удовольствия. Сквозь трещины в стекле доносилось призрачное дыхание когда-то многоголосого хора ароматов. Парфюмы, благовонные масла, душистое мыльце! Такая сладость таилась в воздухе, словно прямиком из Эдемского сада. Ах!
Что ж, Республика на пути к Идеальному будущему должна отсекать все, в чем нет нужды. А какая нужда мыльцу быть душистым? Оно и без того моет. Целесообразность – вот ответ юного революционного общества дряхлому миру излишеств.
Из-за крыш показался аэроплан Республиканского Бюро Агитации. Неужели второй указ за утро? Карасевич раскрыл зонтик. С неба посыпались бумажки величиной с ладонь. Одну из них Карасевич поймал. Жирным шрифтом было написано: «МЕЩАНСТВУ – БОЙ!»
Карасевич согласно кивнул. Этот призыв использовался уже года три. И совершенно оправданно – если людям не повторять необходимые истины, они очень быстро придумают что-нибудь свое. Карасевич хотел было выбросить листовку, но из-за угла показались прохожие, и он положил ее в карман.
У Пункта выдачи еды выстроился приличный хвост из ожидающих свой паек. Карасевич пристроился последним.
На фасаде висел плакат с еще одной максимой: «Очисти жизнь
