остаться. Мало ли.
— Я не останусь, не для того ехала.
— И я не останусь.
— И я… Значит, идёт втроём и держимся вместе. По комнатам не разбредаемся. Ничего подозрительного руками не трогаем. А если тронули, то кладём на место, как лежало. Если находим что-то волшебное…
— Волшебное?
— Да, Маша, волшебное. Необычное. Сказочное.
— Сундук, например, а в нём яйцо? А в яйце смерть Кощеева?
— Может, и так. Или кожу лягушачью.
— Лягушачью я бы примерила.
Из Клюева вылетел неожиданно дерзкий смешок. Жуков чихнул и вытер нос платком. Посмотрел укоризненно на Ромашкину, скопировав взгляд своего отца, обнаружившего двойку в дневнике сына.
— Ты, Маша, вроде бы и отличница, а иногда такую ахинею несёшь, что стыдно, ей-богу. Примеришь — и останешься жабой навсегда. Может быть, Жаба Альбертовна только и ждёт, когда её кожу такая, как ты, примерит. Чтобы самой освободится от колдовства и стать обычным человеком.
— Это ты, Жуков, ахинею несёшь. Если у меня была кожа, с которой я иногда могла бы превращаться в лягушку, я ни на что её не променяла бы. И никогда бы не захотела стать обычным человеком.
— Всё обычное — скучно, — подал голос из-за тополя Клюев.
— Ладно. Идём, заходим и держимся вместе. Первый — Валера, потом — Маша, я — замыкающий.
— Тогда за мной.
Валерка оттолкнулся от тополя, скрипнул калиткой, огляделся и сделал шаг во двор. Рысьей походкой скользнул до крыльца, поднялся на одну ступеньку, оглянулся. Друзья тоже остановились и оглянулись. Клюев мог поклясться, что слышит, как дребезжат и подпрыгивают испуганными лягушатами сердца его товарищей. У него самого желудок свернулся в маленького незаметного головастика, сжался и квакнул ни к месту. Клюев покраснел от неожиданности, но, поняв, что никто ничего не слышал, сделал ещё два шага. Вот дверь с большим железным замком, покрытым ржавчиной или мхом из сказочного леса. Ещё шаг… Правая нога ушла в пустоту. Доска под ней перевернулась и в точке встречи с коленкой сделала мальчику больно.
— Ай!
Из образовавшейся дыры смотрела на Валерку кучерявая детская голова.
Волны страха и боли смешались, завертели и едва не унесли отважного сыщика в обратном направлении до автобусной остановки, но хватило силы воли перетерпеть, не побежать, остаться. Да и гордость не позволила. Чего-чего, а гордости у Валеры Клюева имелось в достатке. А где её ещё использовать, если не здесь и сейчас, рядом с объектом своих воздыханий и ежедневной тоски? Доска со скрипом заняла прежнее место.
— Кого ты там увидел? Жабу?
Плечо друга — всегда полезное дополнение к гордости. На него можно опереться и потереть ушибленное колено. Очень помогает. Ромашкина приподняла доску.
— Кукла! Детская кукла. Потерялась, наверное. Словно живая, смотрите. Сейчас достану. Вот она.
— Так вот, кто напугал тебя в прошлый раз! А говорят, снаряд два раза в одну воронку не падает. Падает. И одна доска два раза по одному колену лупит.
— Да ладно тебе, Коля. Я в прошлый раз и испугаться-то не успел. Помню, всё поехало, поплыло, по ноге шлёпнуло… И глаза эти из-под крыльца, будто горящие. Лампочки в них впихнуты, что ли?
— Нет, Валерочка. Ничего в них не впихнуто. Обычная куколка. Потерял кто-то, наверное. Или на крыльце оставил, а она в дыру закатилась. Возьму себе в коллекцию. Что-то в ней есть.
— Э! Отличница! Договорились же ничего руками не трогать. А если трогать, то складывать так, как было. Верни куклу на место.
Жуков даже ногой притопнул и состроил гримасу строгого командира.
— Да ладно тебе. Она всё равно потерялась. А у меня для неё подруги есть. Не соскучится.
Кукла скрылась в квадратной девчачьей сумке розового цвета. Устроилась там удобно, притихла, словно прислушивалась к разговорам снаружи. Но о ней больше не говорили. С исчезновением куклы пропала колючая холодность её глаз. Спорить и вспоминать о ней не хотелось. Хотелось открыть замок и проникнуть внутрь заколдованного дома.
— А он и не закрыт. Прикрыт только. Странно. Холодный.
Валерка потянул дужку из петли, замок поддался, дверь приоткрылась. «Заходите, заходите. Только вас и ждали. Остальные давно собрались», — так всё это выглядело со стороны.
— На мышеловку похоже, — почесал голову Жуков и закашлялся.
— Да, стремновато как-то. Будто специально заманивают.
Клюев зачем-то постучал друга по спине.
— Ну вы и герои. А ещё мужчины. Знала бы, что вы такие боязливые и нежные, не пошла бы с вами никогда.
— Это кто тут боязливый? Ты говори, да не заговаривайся.
Выдохнув, Валерка исчез в тёмном дверном проёме. Следом за ним нырнул Жуков, не забыв окинуть спутницу презрительным взглядом. Мол: «Не заговаривайся, ага!»
Спутница постояла пять секунд. Достала куклу из сумки и положила на прежнее место. В конце концов Жуков прав. Но это же не значит, что она должна ему безоговорочно подчиняться. Посмотрела по сторонам, не следит ли кто за ней. Тишина. Только ветер свистит в прохудившейся крыше, да вороны покаркивают нервно. Вошла.
— А где тот, который должен быть замыкающим? Бросили меня, значит, да? Тоже мне — джентльмены! Чем это здесь воняет?
Запах ударил в нос и закружил голову, но Маша всё же прошла дальше — через небольшую кухню с печкой в единственную комнату.
— Что молчите? Чем воняет, спрашиваю?
— Да вот…
Левой рукой зажимая нос, Валерка повёл правой, словно белый лебедь крылом, мол, сама посмотри — вот оно всё, перед глазами. Жуков медленно двигался вдоль деревянных стеллажей в несколько рядов плотно уставленных банками. Нет, не с квашеной капустой и всевозможными соленьями, как можно было подумать. И не с компотами и вареньем. В банках колыхались в вязкой жидкости, как космонавты в открытом космосе, законсервированные тельца мёртвых лягушек. Серые, белые, жёлтые, красные, большие и маленькие, гладкие и пупырчатые, зубастые и не очень.
— Что это?
— Жабы, Маша. Кто-то так сильно их любит, что закатывает в банки, обрекая на вечность.
— А ты, Валерочка, философ. Не перестаёшь удивлять.
— Тебя ждёт ещё много открытий, — сказал, почувствовал, что краснеет, и отвернулся.
У Жукова получился чудесный пересвист, когда он выдохнул использованную порцию воздуха. Колю распирало от возмущения.
— И эта женщина что-то имеет сказать моему папе? Поразительно!
— Чему ты удивляешься, Коленька? Жанна исследует лягушек и помогает им, а твой папа ими удавов кормит. Так ведь?
— Да, мой папа исследует удавов. И что из этого?
— А то — они же непримиримые враги. Удавы твоего папы жрут лягушек Жанны.
— Хорошо не жареных, — схохмил Клюев. — А с чего ты взяла, что она их исследует?
— Оглянитесь вокруг, сыщики. Смотрите и читайте. Читать-то вас должны
