об пол, выронив из рук собаку, которая тут же начала метаться между ним и Зоей, не зная, радоваться или огорчаться.
— Мироша!
Зоя присела рядом и помогла подняться.
— Мироша, ты цел? Я не хотела…
— Ууууу! — голова болела и спереди, и сзади. Ныло колено. — Зоя! Что это было?
— Узнал! Значит, в порядке.
— Ага! В полном! Уууууу!
— Где болит?
— Лучше спроси, где не болит.
Сквозь гримасу боли показалась улыбка. Сон окончательно развеялся. Реальность снова принимала устойчивые формы. Зоя прижала его голову к своей груди и принялась укачивать, словно младенца.
— Бедный мой, Мироша, бедный мой бедный.
— Собака вернулась.
— Бедная собака, бедная, бедная.
— Собака-то почему бедная? Зоя. Ау! Ты плачешь?
Слезинка упала ему на нос и потекла по щеке. Он вырвался на волю и заключил любимую в объятия, пытаясь успокоить поцелуями.
— Глупая, не плачь. Всё хорошо.
— Ты чуть не убился из-за меня.
— Ерунда. Бывало и хуже.
Собака вначале прыгала вокруг, а потом легла у двери и в умилении наблюдала, как плачут и смеются, обнимаясь и целуясь, два её любимых человека — Безбородов в трусах в горошек и Бумбошкина в розовом китайском пуховике. Идиллия, она и в Африке идиллия, чтоб её.
— А знаешь?
— Что?
— Я привезла тебе подарки.
— Да ты что? Зачем?
— Потому что я тебя люблю. Ты забыл?
— Нет, не забыл. А у меня есть торт для тебя. Сейчас кофе сварю.
— Вари. А я в — душ. Устала с дороги.
— Конечно.
Он перешагнул через собаку и пошлёпал босыми ногами на кухню. Обернулся в прихожей у зеркала и обнаружил вдруг, что одежды на нём, кроме белья, совсем никакой. Рассмеялся, не сдерживая голоса, вернулся, чтобы надеть штаны и рубашку. Пригладил седую бороду и фиолетовую шевелюру, остановившись рукой на выпуклой шишке на затылке.
— Н-да! Видок у тебя, Безбородов! — усмехнулся и пошёл варить кофе.
Под окном гудели новые друзья, готовые носить на руках и петь гимны за возможность прикосновения к чуду. Они снова появились, несмотря на недавнее разочарование. Но что он мог им дать сегодня? Сил на то, чтобы осчастливить всех, не хватало. Одинокий шарик на стоявшей в углу, будто наказанной за непослушание, ёлке вопил об этом всеми своими блёстками.
Зоя подошла сзади. Обняла. Заставила зажмуриться.
— Представляешь, в столице — дождь и мерзкая слякоть. И всю дорогу — дождь, дождь, дождь. А в нашем городе — настоящая зима. Как в сказке.
— Как в сказке!
Не открывая глаз, он прижался щекой к её щеке.
— Тебя даже по центральным каналам показывали. Я смотрела и гордилась. Теперь у тебя много друзей. Всё как ты хотел.
— Да. Всё, как я хотел. Только…
— Что?
— Без волшебства я им не нужен. Остался последний шар. Скоро всё закончится.
— Разве же это волшебство — подарки, оплаченные спонсором?
Развернувшись, он поймал её взгляд и не смог выдержать. Отстранился. Отрезал от торта два кусочка, разложил по блюдцам. Налил кофе. Задумался.
«А снег? Снег — это разве не волшебство? Посмотри! Его сделал я», — хотел сказать так, но сказал:
— Я научусь управлять посохом, и все чудеса будут у меня в кармане.
— И тогда друзья построятся в караваны, словно двугорбые верблюды, и пойдут за тобой даже через бесконечную пустынную сушь? Только помани.
— Ешь. Вкусный торт.
— Айфон никого не сделает счастливым, Безбородов.
Он уронил ложечку в чашку. Несколько горячих коричневых капель, совершив беспосадочный перелёт, приземлились на его голубой рубашке, оставшись незамеченными.
— Посмотри, — открыв нижний шкафчик, Мирон дал возможность вывалиться наружу письмам. Открыл соседний. Следующий. — Ещё в прихожей. На балконе — мешок. И все они считают, что станут счастливы, получив айфон.
— А ты? Ты станешь счастлив?
— Не во мне дело.
— Подожди.
Девушка и собака вышли в прихожую.
— А знаешь, — его голос дрогнул и почти сорвался на крик, — ты права. Единственное чудо, которое подарило мне тебя, — инвалидная коляска для дедушки мальчика Вани. Если бы не она, ничего бы не было.
— Ты так думаешь?
Возможно, минуту назад Безбородов бы ещё сомневался. Но минута — это бесконечная прорва времени.
— Да!
Она обняла его одной рукой за шею, он подхватил её за талию.
— Сейчас я тебя буду огорошивать! Готов?
Под весёлый лай собаки Зоя Бумбошкина водрузила на стол литровую банку с разноцветной крышкой и жёлтым содержимым.
— Огорошиваться тобой — моё хобби, ты же знаешь. Что за приворотное зелье? У какой Бабы Яги ты его выманила?
Чтобы рассмотреть банку пришлось выпустить из рук девушку.
— Обижаешь! Это волшебное лакомство от настоящей Снегурочки. Твоей собственной, между прочим. А ну, Дедушка Мороз, где тут у тебя тарелочки нужной формы и глубины?
В кружении и мерном тявканье собаки тоже чувствовалось что-то волшебное, как в заклинаниях древнего шамана. Только бубна ей не хватало до полного сходства.
— Тяф-тяф! Мне бы тоже чем-нибудь о-го-ро-шить-ся. Тяф-тяф-потяф. Растяф-тяф-тяф. Так-растак.
За посудой у стены Зоя заметила конверт, подцепила его ногтем и вытащила следом за тарелкой. Бросила письмо на стол.
— Они у тебя везде? Открой-ка баночку. Мужчины есть в доме? Ау!
— А, да! Где-то были. Сейчас.
Пришлось оторваться от созерцания банки и повернуть крышку. После чего торжественно передать открытую ёмкость своей собственной Снегурочке.
— Вот!
С помощью Зои и столовой ложки часть содержимого банки перекочевала в тарелку.
— Что это? Жёлтая малина?
— Морошка! Мирошка-морошка. Ты же хотел попробовать.
— Хотел… Ты бродила по заснеженным болотам столицы и собирала для меня морошку?
— Почти. В столице есть всё. Пробуй.
Ягода оказалось кислой, вяжуще-терпкой, но вкусной. «Мирошечка! Мирошка-морошка», — смеялась Зоя. «Мирошка-морошка», — улыбалась из детства мама. Из-за её плеча выглядывал папа — как-то грустно, виновато, будто просил прощения, что ушёл раньше времени. «Мирошка-морошка. Мирошечка». Мирон перекатывал во рту воспоминания — от зубов к горлу, от щеки к щеке. Смаковал их на языке. Пропадал в них, растворялся в их вкусе, боясь проглотить — вдруг исчезнет и больше не вернётся. Как папа и мама. «Мама, у меня есть Зоя. И собака. Папа, помнишь, мы хотели завести собаку? У меня теперь всё есть. Вы можете больше не опекать меня. Я теперь — сам. Сам».
— Мирон!
Голос Зои смешался со вкусом морошки, проник в детские воспоминания и вырвал его из них, одним рывком протащив сквозь вязкую ягодную мякоть. Соображалось с трудом.
— Огорошила, так огорошила. Второй раз за утро.
— Получилось?
— Не то слово!
— У меня ещё носки новогодние для тебя есть. Красивущие, тёплые, мягкие…
— Это уже — через край. Оставим носки на вечер.
— Хорошо! — она перестала улыбаться. Перед ней лежало на столе
