дедушка, и по телевизору видели.
Это папа вспомнил, что тоже с детства умеет говорить, и отодвинулся в сторону, шаркнув тапками, пропуская Мирона и Зою. Собака осталась на улице валяться в снегу с другими собаками.
— К счастью, дорогие мама и папа, ваш сын не так прост, как вам кажется. Можно сказать, вам невероятно повезло с сыном.
— Да? — удивился старший Савельев. — Выиграет Рождественский международный турнир по боксу, тогда я вам поверю.
— Ох уж этот твой бокс, — оживилась мама. — На ребёнке живого места нет, а у него на носу новогодний показ детской зимней одежды нового сезона в губернаторском дворце.
— Твои модные показы делают из ребёнка сущую размазню.
— А ты хочешь, чтобы из него вырос мужлан с отбитыми мозгами? Только и слышу: бокс, бокс, бокс…
— Нет, лучше, конечно, женоподобный нарцисс.
— Боже, у меня снова поднялось давление. Ты доведёшь меня до могилы своим боксом.
Мама исчезла в одной из комнат. Папа, зарычав по-медвежьи, ушёл в другую. В прихожей остались Мирон с Зоей и мальчик, безотрывно смотревший на футляр.
— Значит, ты именно тот Игнат? Правильный?
— Именно тот…
— Держи.
Скрипка лежала в футляре и, кажется, рвалась наружу. Ей было тесно и темно под крышкой, ей хотелось петь.
— Вы пришли подарить мне скрипку?
— Скрипку? — вынырнула в прихожую мама. — Что значит скрипку?
Папа тоже не заставил себя ждать. Реакция его мало отличалась от маминой. Правда, он долго подбирал слова, путался, заикался и в конце концов полностью изошёл на междометия. А мальчик и его волшебные гости будто оказались под тонким куполом, отгородившим их от общего мира невидимой стеной. Сюда не проникали крики, и всё, что творилось снаружи, здесь делалось неважным. Футляр распахнулся — и появилась скрипка. У мальчика перехватило дыхание, заблестели слёзы в уголках глаз. Осторожно, боясь повредить инструмент, он погладил верхнюю деку, тронул гриф, ощутил живое биение струны, провёл пальцами по колку.
— Это мне?
— Тебе! — Зоя улыбнулась и поняла, что сейчас заплачет. — Это тебе. Бери. Играй.
Мальчик взял смычок трясущейся рукой, опустил голову и заплакал.
— Я не умею.
— Ну-ну-ну! Не плачь! — Безбородов приобнял мальчика, пока Бумбошкина вытирала ему слёзы салфеткой. — Просто скажи, почему ты решил, что тебе необходима именно скрипка?
В этот момент лопнула тонкая стена невидимого купола, и появились родители Игната Савельева, до краёв наполненные требованиями, правилами и эмоциями.
— Заберите это, — папа вырвал смычок из рук сына, бросил Зое. — Заберите с глаз долой.
— Папа!
— Тебе нужно готовиться к турниру.
— И к показу, — мама держалась за сердце и нудно растягивала слова, — вы доведёте меня до инфаркта. Вы меня не жалеете, не любите, ни во что не ставите. Я для вас пустое место.
— Извини, брат.
Крышка футляра захлопнулась. Показалось, что скрипка вздохнула тяжело и даже пыталась что-то сказать. Но не успела.
Мальчик плакал. Мирон погладил его по голове, прежде чем выйти за дверь, которую любезно распахнул перед ними старший Савельев.
— Она будет тебя ждать. И дождётся, я тебе обещаю. Если ты не предашь свою мечту.
Спускались молча. Двор переполняли весёлые крики ребятни, пожарная машина заливала каток. Большой и маленький человек лепили снеговика.
— Смотри, Витька, Дед Мороз со Снегурочкой.
— С наступающими Новым годом и Рождеством вас.
В кармане у Безбородова всегда лежала дежурная шоколадка.
— С Новым годом!
— Подождите! Дед Мороз! Дед Мороз, подождите.
Их догонял, застёгиваясь на ходу, падая и поднимаясь, то роняя, то надевая рыжую меховую шапку, разгорячённый и взволнованный Игнат Савельев.
— Подождите. Я хочу, чтобы она жила и дарила музыку. Я хочу научиться музыке. Не той, которую слушают мама с папой. Другой. Настоящей музыке. Которая живёт внутри.
— Игнат, дружище, где ты слышал такую музыку? Где ты мог её слышать, если твоим родителям по душе совершенно другая?
Мирону пришлось отложить в сторону посох со скрипкой, снять рукавицы, чтобы застегнуть мальчику пальтишко и поправить шапку, отряхнуть от снега и то и другое. Зоя достала очередную салфетку.
— Слышите?
Что-то изменилось в лице мальчика. Будто невидимая струна натянулась внутри, дрогнула, зазвенела и увлекла по тропинке к дому, который Безбородов уже много лет считал своим. Подхватив посох, он сунул рукавицы в карман полушубка. Поднял скрипку. Поспешил следом.
— Что? Что я должен услышать?
— Скрипку!
Сквозь детский смех, вороний грай, рычание автомобильных моторов и общую какофонию звуков воскресного города сложно уловить музыку. Тем более, когда всю свою сознательную жизнь ты как-то справляешься без неё, а из несознательной остались в памяти отдельные детские песенки и незамысловатая, но прилипчивая попса. А если ты не знаешь вкуса морошки, как понять, что это морошка? Но Мирон понял. Вернее, услышал. И даже определил источник, к своему великому изумлению. Бармалей Петрович чистил от снега автомобиль, из салона которого, сквозь приоткрытое окошечко выбиралась наружу и порхала над землёй мелодия. И тогда Безбородов вспомнил, на что раньше не обращал внимания: такая музыка иногда пробиралась снизу из квартиры соседа, но умудрялась оставаться незаметной. Она, в отличие от попсы, вела себя скромно — не навязывалась и не липла.
— Здравствуйте, Варфоломей Петрович.
— Привет, Морозище. А ты никак скрипку решил освоить? Похвально. Только, смотри, не заморозь. Инструмент всё-таки. Он особого к себе отношения требует. Нежного.
— Это не я! Игнат хочет освоить. Да родители у него больно строгие, не одобряют стремления. У них для него другие планы.
— Игнат, значит?
— Игнат Савельев, — заморгал мальчик.
Бармалей посмотрел тяжело, с интересом. Достал из кармана конфету, хотел развернуть, но не стал. Положил обратно.
— Скрипку любишь?
— Люблю!
Снова достал конфету, развернул, положил в рот и долго жевал, пока все молчали и ждали продолжения. Дождались. Взгляд у Бармалея сделался улыбчивым, с хитрецой. Голос — звонким и мягким.
— Что же. Тогда бери Деда Мороза со Снегурочкой за руки, и пойдёмте ко мне в гости. Приглашаю. У меня есть кое-что для тебя.
— Что? — Мирон и Зоя спросили одновременно.
— Все вопросы потом. Успеется.
* * *
Бывает тишина, в которой музыки больше, чем в музыке. И люди есть такие — неслышные, обычные с виду, даже грубоватые в чём-то. А прислушаешься к ним случайно, и такая мелодия тебе откроется, такая сила, что дыхание перехватывает.
Стены в квартире Бармалея были украшены скрипками. Безбородов и компания переходили от одного инструмента к другому и, кажется, слышали их звучание. Незаметно границы квартиры раздвигались, расширяя пространство до бесконечности. И все отдельные миры-червоточины, перекрещиваясь в данной точке, сливались в один общий мир, личный для каждого.
— Нравится?
Хозяин даже не пытался скрывать
