пульсировала. От этого рокочущего пульса Цзиньцзюй впала в тот экстаз, когда уже сложно себя сдерживать. Она покусывала артерию, лизала ее, сжимала ее между губ. Все ее нутро распустилось пышным цветком. Тут она сказала:
– Братец Гао Ма… Братец Гао Ма… Даже если мы помрем, то не понапрасну все это…
Струилась и падала с джутовых листьев роса, влажные стебли казались покрытыми слоем масла, так ослепительно они блестели, от земли поднимался, испаряясь в высях, сырой пар, в золотисто-красный солнечный свет постепенно вплетались раскаленные добела частицы, за спинами у них тюрюкала перепелка с разукрашенной, как в театре, мордочкой, и выходил такой протяжный, такой тоскливый звук, будто птица припала клювом к глине и в нее голосила. Невдалеке перед ними кричала еще одна расписная перепелка, песнь которой перекликалась с той, что звучала сзади. После рассвета воздух приостановился, уподобившись в своем течении влаге, и джутовые стебли затвердели, точно мирно покоящиеся в покрасневших морских водах кораллы.
Гао Ма стряхнул ее с себя и заявил:
– Нам бы поесть чего-нибудь.
Цзиньцзюй улыбнулась, потягиваясь телом вверх и устремляясь к беспорядочно кружившим над ее лицом частым дождиком точкам зеленого и золотого цветов, все ее сознание сконцентрировалось в одном сокровенном месте где-то в голове, там, где кипел прилив морской волны, отдаленный и непостижимый. Она надеялась, что ей будет дано целую вечность провести на том рубеже, тело и хотело двигаться, но не осмеливалось хоть немного пошевелиться, дыхание тоже затаилось, в том месте будто повис, неустанно дрожа, бойкий, подвижный ртутный шарик, готовый в любой миг продолжить свой бег.
– Давай, поднимайся, надо покушать. – Гао Ма взял ее за запястье и потряс им.
Ртутный шарик улетел пулей, и Цзиньцзюй увидела джут и солнечный свет перед собой, сердце ее не на шутку растревожилось, но не могло найти ни малейшего повода для упрека Гао Ма.
Гао Ма отыскал в голубом узелке несколько пшеничных лепешек и пучок побегов чеснока. Корни уже завяли, как, впрочем, и макушки. Гао Ма оторвал побегам и корни, и макушки, оставив только ярко зеленевшие серединки. Завернув шесть побегов в лепешку, он вручил кушанье Цзиньцзюй.
Она потрясла головой, все еще погруженная в только что испытанное чувство счастья, и попыталась удержать его в себе. Резкий запах побегов чеснока осаждал ее нос, а ей давно уже как приелся чесночный дух.
– Ты поешь, позавтракаем – отправимся в путь, – объявил Гао Ма.
Она нерешительно взяла лепешку, держала ее в руках, но не ела. Только когда Гао Ма сам надкусил уложенные в лепешку побеги чеснока, Цзиньцзюй осторожно их попробовала. Лепешка была твердой, как замоченное в холодной воде полотно. Дергались, вращались мышцы в щеках у Гао Ма. Она услышала, как гладко, смачно отзывались сырые побеги чеснока у него во рту. Цзиньцзюй тоже надкусила побеги чеснока, они холодно откликнулись клинками, скоблящими бамбук, и ее рот заполонила слюна, а душу – непереносимые равнодушие, прохлада, коварство и грубость.
Гао Ма же все изголодавшимся волком или тигром вгрызался в еду, ел он и тяжело дышал. Ко всему прочему он позволил себе выпустить газы. Цзиньцзюй отвела лицо в отвращении, забросила лепешку обратно в узелок, и лепешка развернулась, открыв побеги чеснока внутри себя.
– Что с тобой? – расстроенно спросил Гао Ма, в щели между его белыми зубами застряло зеленоватое волокно побега чеснока.
– Да ничего, ешь! – тихо буркнула она. Ей снова захотелось оказаться подальше от этого мужчины со ртом, полным вонючих побегов чеснока.
Гао Ма поспешно доел собственную лепешку, вновь свернул отринутую лепешку и заметил:
– Не хочешь есть – ничего страшного, мы в уездном центре Цанма купим тебе чего-нибудь вкусненькое.
– Гао Ма, а куда мы направляемся-то? – обескураженно поинтересовалась она.
– Сначала в уездный центр Цанма, потом междугородним автобусом доберемся до Ланьцзи, а затем на поезде уедем на северо-восток. Твои братья нас точно поджидают сейчас на вокзале Тяньтана! – несколько злобно проговорил Гао Ма. – Но все их происки обречены на провал.
– А чего мы на северо-востоке делать будем? – все с тем же удивлением спросила Цзиньцзюй.
– Мы уедем в уезд Мулань, что в Хэйлунцзяне, у меня соратник там заделался замначальника уезда, он поможет нам найти работу, – ответил Гао Ма, напоминая художника, у которого грудь от гордости распирает, поскольку, еще не взявшись за кисти, он уже держит в уме готовый нарисованный бамбук[59].
И он снова откусил приличный кусок от лепешки. И снова пустил газы.
Цзиньцзюй засмеялась – сама не зная отчего.
Гао Ма покраснел и смущенно сказал:
– Я привык жить один, ты уж не взыщи.
Она тут же простила его и, словно обращаясь к ребенку, заметила:
– Все мы люди, кто из нас, поев риса, пшеницы, сои, кукурузы или корнеплода, не портит воздух?
– А девушки? Девушки тоже пукают? – поинтересовался Гао Ма. – Я как-то не могу себе представить, что такая красивая девушка, как ты, пукнуть может.
– А что, девушки не люди, что ли? – парировала она.
Просохли капли росы на джуте, на северном поле осел затянул протяжное «иа-иа».
– Как же мы средь бела дня просто возьмем и уедем? – спросила Цзиньцзюй.
– Возьмем да уедем, чем увереннее мы будем держаться, тем меньше у нас будет проблем, отсюда до Цанма еще пятнадцать километров, мы за три часа их преодолеем, когда твои братишки пригонят за нами в Цанма, мы уже будем в Ланьцзи!
– Я не хочу ехать, – заявила Цзиньцзюй, – может, теперь, когда я стала твоей, мои отец и мать сменят гнев на милость!
– Не мечтай попусту, Цзиньцзюй! – отозвался Гао Ма. – Тебе еще сказочно повезет, если отец и мать не забьют тебя насмерть!
– Мать мне сочувствует… – через слезы проговорила она.
– Как она тебе сочувствует? У нее все чувства на твоих братьев ушли, а тебя выменивают другой семье, точно ты кухонная утварь, – сказал Гао Ма. – Цзиньцзюй, ты действительно готова по доброй воле отжить свой век с Лю Шэнли? Цзиньцзюй, не глупи, а послушай меня, уезжай со мной, говорю тебе: у меня товарищ замначальника уезда, ты только подумай, аж замначальника, это же сколько полномочий! По одному его слову у нас все сложится, в армии мы с ним были что кровные братья.
– Гао Ма, я уже отдала тебе все, что у меня было. Я как собачка теперь, куда кликнешь – туда за тобой и побегу…
– Цзиньцзюй, – проговорил Гао Ма, обнимая ее за плечи, – Гао Ма хоть кровь сдавать за деньги будет, лишь бы ты жила счастливо.
– Братец… Давай мы прямо сейчас умрем в объятиях друг друга… Убей меня…
– Нет, Цзиньцзюй, мы не умрем,
