уже пять минут как держу – а он отымает!
Но тут оба заметили на спине куртки большую оплавленную дыру, тут же бросили спорную эту находку и как ни в чем не бывало продолжили рыться в отбросах.
– Вот этого я не люблю, – бормотал Николай. – Здесь же столько добра – зачем еще ссориться, драться? Вот дикие люди…
На взгорке у перелеска высилось бетонное кольцо, до половины вросшее в мусор. Торцы его были закрыты досками и жестяными листами – так, что получалось подобие чума с округлой бетонною крышей.
– Демьян, а Демьян! Мы к тебе! – закричал Николай, остановившийся на почтительном расстоянии.
Минут пять из укрытия не доносилось ни звука. Потом мы услышали кашель, кряхтенье. Заколыхалась цветная дерюжка, прикрывавшая вход, из-под нее показалась седая взлохмаченная голова.
– А, это ты, Николай… Чего надо? – прохрипел краснолицый с седой бородою старик.
– Да я, Демьян, это… Привел показать тебе нового человека. Хороший мужик: вчерась Федьке челюсть на место поставил.
Старик на четвереньках вылез из-под дерюжки и встал на кривые короткие ноги. Что-то звериное, львиное было в лохматой его голове и коренастом ссутуленном теле. Но взгляд поражал своей молодою и яркою силой. Казалось, он прожигал все насквозь – проникая в сокрытую суть, в сердцевину вещей и явлений. «Прямо ветхозаветный пророк!» – подумал я, с уважением глядя на старца.
– Так ты, стало быть, доктор? – прохрипел он, грозно хмуря седые кустистые брови.
– Да, доктор.
– Так-так… – Демьян смотрел мне прямо в глаза. – И теперь хочешь жить здесь?
– Нет, не жить. – Я сделал паузу, во время которой старик продолжал сверлить меня взглядом. – Доживать…
Он задумался, что-то решая – а потом важно кивнул:
– Хорошо, доживай…
Вытер лоб рукавом – похоже, короткая наша беседа далась ему трудно – и добавил уже совсем другим тоном, по-свойски:
– Мы тут все – доживаем…
Церемония представления кончилась тем, что Демьян, хлопнув меня по плечу, спросил:
– Звать-то тебя, доктор, как?
– Григорием.
– А по батюшке?
– Александрович.
Старик закивал головой: он словно заранее знал мое имя и теперь был доволен, что я сказал правду. Вдруг что-то лукавое промелькнуло в его глазах, и он предложил:
– А хочешь, Лександрыч, я тебе своего льва покажу?
XXXI
– Льва? – переспросил я, решив ничему уже не удивляться. – Конечно, хочу.
И мы с ним пошли смотреть льва. Я поначалу подумал: а вдруг здесь и впрямь живет лев? Убежал, например, из зоопарка да и прижился здесь, у хороших людей.
Но все оказалось не так. Войдя за Демьяном в чахлый осинник, примыкающий к свалке, я увидел несколько куч окаменевшего строительного раствора, местами уже покрытого прозеленью мха. Одна из куч была больше других: к ней-то и направлялся старик. Я заметил, как он волновался: лицо раскраснелось, и он нервно потирал руки.
– Вот отсюдова надо глядеть, – развернул он меня к зеленеющей глыбе раствора.
Я глянул – и замер: передо мной лежал лев! Он с тоской глядел вдаль – где сквозь мелкую зелень осинника пробивалось слепящее солнце. Его морда и грива были вырублены грубым, но смелым резцом. Но всего поразительней получились глаза и надбровья – получился тоскующий взгляд постаревшего зверя.
– Кто это сделал? – вырвалось у меня. – Ведь это шедевр: ему место в музее!
– Кто сделал, кто сделал… – забормотал польщенный Демьян. – Я и сделал: кому же еще?
– Как? То есть чем? – мое изумление становилось все больше.
– Чем, чем… Ну не хреном же, ясное дело, – ухмыльнулся старик. – Инструмент у меня кой-какой все же есть. Во, гляди…
Откуда-то из-под древесных корней он вытащил молоток и зубило.
– Ты пощупай, Лександрыч, какая заточка! А сталь какова? – совал он мне в руки зубило, гордясь им едва ли не больше, чем львом.
Но я не мог отвести глаз от скульптуры. У льва хорошо обозначены были лишь морда, передние лапы и холка; ближе к крупу спина постепенно переходила в бесформенно-серую глыбу раствора – так что и хвост, и поджатые задние лапы можно было лишь угадать.
– Ты скульптор? – спросил я Демьяна.
– Я такой же скульптор, как ты губернатор, – он рассмеялся. – Правда, работал когда-то на скульптурной фабрике разнорабочим: но мы там больше надгробьями занимались.
– А откуда ж тогда это все? – показал я на льва.
– А я знаю, откуда? – развел старик руки. – Иду как-то, вижу: свалили тут кучу раствора. И вроде она не такая, как все: те словно просто насрали – а внутри этой будто кто-то сидит. Не поверишь: две ночи не спал! Потом стал мне сниться вот этот зверюга. Нет, думаю, надо с ним что-то делать – иначе не будет покоя…
Демьян рассказывал это с таким озадаченным видом, словно сам не верил тому, что с ним приключилось.
– И вот, значит, взял я зубило и начал с этого зверя все лишнее стесывать…
– А как же ты знал: где стесать, где оставить?
– Ну как, как… Бывало, приставишь зубило, постукаешь: вроде бы здесь ничего, отколупывать можно. А бывает, в ином месте стукнешь – так прямо сердце болеть начинает, как будто удар по живому приходится… Ну, в этом месте и трогать не будешь. Так вот и колупался – два года тесал!
С изумлением я смотрел на Демьяна. Как, откуда в оборванном свалочном нищем пробился могучий талант? Ведь если бы жизнь и судьба старика повернулись иначе – возможно, мы знали бы нового Микеланджело или Родена…
А старик, увидев во мне благодарного зрителя, решил поделиться со мною и планами.
– Ты знаешь, Лександрыч, чего я хочу? – сказал он, понизив голос до хриплого шепота. – Я хочу сделать танковый бой!
– Как это?
– А вот так! – Демьян был доволен моим изумлением. – Я ж в сорок третьем году был на Курской дуге. Так мне с той поры и мерещатся танки. Только, знаешь, засну – они и ползут на меня. Как, скажи, звери какие…
– А ты?
– А я, стал-быть, с ними сражаюсь. Только в руках у меня не моя бронебойка, а почему-то копье. Ну я и тычу в них, гадов, пока не проснусь.
– Как же ты хочешь
