к приятелю, Вальке Попову, в соседний поселок. А морозище был – я те дам! Сморкнешься – сопля на лету замерзает. С Валькою мы еще что-то пили – а под утро, еще в темноте, я собрался домой. Ну, иду да иду, по морозцу-то: славное дело! А на выходе из поселка – у них там как раз детский садик – решил я в песочнице сесть, отдохнуть. Только сел на песочницу – ну, на бортик-то самый – да внутрь и свалился…
Николай показал, как он сел, как упал: показать ему было легче, чем рассказать.
– Очнулся: и кажется мне, что лежу я на цирковой, понимаешь, арене. Она же, песочница, – круглая… А встать не могу, меня ноги не держат. Ладно, думаю, как-нибудь уж до выхода я доползу: должен же, думаю, выход с арены-то быть? Ну, ползу и ползу, да руками по снегу – рукавицы-то я у Вальки забыл. Не поверишь: часа два по кругу проползал! Пока, наконец, в детский садик народ не пришел…
И Николай снова начал разглядывать свои куцые руки.
– Еще хорошо обошлось: только пальцев лишился. Но из цирка, понятное дело, пришлось уходить: какой же без пальцев жонглер?! Так что побыл я Орловым всего-то семь лет – а теперь я по-прежнему Колька Заплаткин!
– Скучаешь по цирку?
– А как же! Я вон и с лисами – видел, небось? – занимаюсь, по старой-то памяти. У меня был друг дрессировщик – мы даже общий работали номер – так я от него всяких хитростей и нахватался…
Пока мы разговаривали, Федор хлопотал у костра. В котелке уже крупно кипела, вздувалась буграми вода. Из картонной коробки Федор достал три железные миски, три ложки и три пакета китайской вермишели быстрого приготовления.
– Вот и завтрак, – сказал Федор и снял с огня котелок. – Возьмите половничек, им удобнее воду черпать.
Он старался всячески мне услужить.
– И где ты их только берешь, бичпакеты-то эти? – Николай зубами порвал упаковку и высыпал вермишель себе в миску. – Третий день ими завтракаем – аж надоели…
– А я две большие коробки на прошлой неделе нашел, – объяснил Федор. – Там срок хранения вышел, вот их и выбросили. Смешные, ей-богу: ну какой же у вермишели может быть срок хранения?
– Я ж тебе говорю, – обернулся ко мне Николай. – Здесь что угодно можно найти. На свалке, мил человек, не пропадешь. Ты к нам надолго иль как?
– Думаю, что пока поживу.
– Ясно. – Мешая ложкой в дымящейся миске, Николай ненадолго задумался. – Тогда вот чего: сейчас поедим, а потом надо будет к Демьяну сходить. Как бы, значит, представиться: так, мол, и так – человек хочет с нами пожить…
– А Демьян – это кто?
– Это, как бы сказать, самый главный у нас – ну, навроде смотрящего.
Какое-то время мы молча хлебали разбухшую вермишель. Потом я спросил:
– Ну а где ж ваши дамы?
– Бабы-то? Шарятся там где-нибудь. – Николай неопределенно махнул рукой. – Рыжей скоро рожать – так она, видно, место подыскивает. Как собака иль кошка, ей-богу…
Он засмеялся.
– А как она здесь оказалась?
– Рыжая? А ее мужик бросил.
– Как это?
– Ну как… Познакомился с бабой, повез отдыхать – не то в Сочи, не то в эту самую, как ее… Гагру. Ну, попользовался бабенкой в свое удовольствие – да и слинял. А ей, дуре, что делать? Ни денег, ни документов он ей не оставил. Ну, поплакала баба, да и решила добраться до дома как-нибудь на перекладных. Ну, попутками там, электричками – а где и пешком. А живет она – бог ты мой! – ажно где-то в Сибири…
Николай помолчал, вороша палкой угли костра.
– Да… Ну, а платить-то, понятное дело, ей нечем. Где украдет что-нибудь, где подол задерет: никуда не денешься, пить-есть надо. Так до наших краев и добралась, да и прижилась на свалке. Все думала: вот отдохнет да отправится дальше – а тут живот начал расти. Ну и задержалась пока – до этого, стало быть, до разрешения…
– А другая? – спросил я Николая. – Как она здесь оказалась?
– Тамарка-то? А она мужа убила. Он загулял от нее, а она его ножиком и саданула. Десять лет дали. А как отсидела да вышла – куда ей податься? Дети уж взрослые, знать ее не хотят – ты убийца, папашу нашего жизни лишила – таким, дескать, только на свалке и место! Так что, можно сказать, ее тоже любовь сюда привела…
XXX
К Демьяну идти пришлось далеко, на другой конец свалки. Туман, розовея, курился над мусорным полем. Ноги скользили по глянцевым ярким журналам и пластиковым бутылкам. Несколько раз я едва не упал. Мусор к тому же пружинил, пакеты и тряпки цеплялись за ноги – идти было трудно.
– Осторожнее! – предупреждал Николай. – По свалке ходить навык нужен.
Разномастные свалочные собаки спросонья ворчали на наши шаги, поднимались и ленивой рысцой отбегали в сторонку. Николай дружелюбно подсвистывал им – и они, все до единой, виляли хвостами.
Псы в свой черед поднимали ворон и галок, ночевавших на гребнях мусорных куч. Птицы даже не то чтоб взлетали – они как-то боком отпрыгивали, пять-шесть раз хлопнув крыльями, и опять опускались на мусор.
По утренней свалке бродили и люди. В руках у них были палки, которыми те копались в отбросах, а за плечами пустые пока рюкзаки. Обитатели свалки работали, словно крестьяне на поле: неторопливо, старательно и методично собирали урожай. «Собиратели, – думал я. – Как с собирания разных кореньев-плодов начиналась когда-то жизнь человечества, так, похоже, она собирательством и завершается…»
Со стороны шоссе загудела машина.
– Вот дурак: хоть бы выключил фары – уж день на дворе, – ворчал Николай. – Всюду, куда ни посмотришь, одна бесхозяйственность…
Машина долго выруливала к месту разгрузки. Когда мусоровоз опростался и откатил, оставив кучу отбросов, к ней тут же кинулись люди. Чуть не вспыхнула драка: двое, рывшие кучу с противоположных сторон, одновременно потянули за красневшие в мусоре рукава, принадлежавшие, как оказалось, одной куртке.
– Пусти, одноглазый! – хрипел коренастый, в тельняшке, мужик. – Я ее первый увидел!
– Как не так! – закричал тонким голосом парень с пустою глазницей. – Люди добрые, вы поглядите: я эту куртку
