женщин.
– А это он дюже большой кусок захотел откусить, – ухмыльнулась та, что постарше. – Пасть раскрыл – а салазки-то, вишь, и заклинило…
Несчастный поскуливал, тряс головой и показывал грязными пальцами в рот. Я ощупал его потное, мелко трясущееся лицо. Ну конечно: типичный вывих нижней челюсти, вещь не смертельная, но неприятная.
– Дайте каких-нибудь тряпок, – сказал я сидящим. – И палку подайте, вон ту.
Обмотав палку тряпьем и вложив парню в рот – чтобы он не прикусил мне пальцы – я приказал ему:
– Голову крепче держи!
Надавив что было силы большими пальцами на его коренные зубы, я отжал их книзу – и челюсть парня захлопнулась.
– Как медвежий капкан! – восхитился морщинистый коротышка. – Тебе, Феденька, палец в рот не клади…
Все засмеялись: парень, прикусивший палку и ошалело мотающий головой, выглядел в самом деле смешно.
– Ты, что ли, мил человек, будешь знахарь какой? – с уваженьем спросил мужичок.
– Вроде того… Тебе, друг, теперь только жидкую пищу, на пару недель, – обратился я к Федору.
– Это мы проследим, не волнуйся, – забормотал мужичок. – А ты б, дорогой человек, потрапезничал, может быть, с нами? А то Федькина доля – она ж все равно пропадает…
Ужинали картошкой, запеченной в дырявом ведре. Торопливее всех ела рыжая: еще не прожевав толком одну картофелину, она уж тянулась за следующей, разламывала ее на две дымящиеся половины, крупно солила и заталкивала, прямо с кожурой, себе в рот. «За двоих уплетает», – подумал я, а потом, присмотревшись, увидел, что она беременна. Под вязаной кофтой круглился живот, на щеках были бурые пятна, и, главное, взгляд был особенным: обращенным в саму себя.
Другая, с костистым и серым лицом, ела медленно, словно принуждая себя жевать и глотать.
– Тамар, а насыпь-ка мне соли, – просил ее мужичок и протягивал куцую кисть: на пальцах недоставало по одной-две фаланги.
Тамара молча сыпала соль из пакета в его ладонь. Мужичок ел, причмокивая от удовольствия. Потом вдруг схватил три горячих картофелины и стал ими жонглировать – с ловкостью, поразительной для его куцых пальцев. Все, глядя на это, смеялись.
«Вот так дела, – удивлялся я. – Тут и песни поют, и жонглируют: как не на свалку попал, а на концерт в дом культуры…»
Наелся я до отвала.
– Спасибо вам, добрые люди, – поблагодарил я честную компанию за сытный ужин.
– Что ты, что ты! – воскликнул жонглер. – Это мы тебе, мил-человек, должны быть благодарны. Правда, Феденька?
Федор молча кивнул, благоговейно взглянув на меня, и осторожно потрогал челюсть.
Осоловев от еды, я завалился спать прямо возле костра – а куда мне было идти? – и, уже засыпая, почувствовал, как кто-то заботливо накрыл меня одеялом.
XXIX
Спать было очень тепло, несмотря на туманную звездную ночь. То ли груда углей на кострище согревала нас, спящих, то ли грело ватное одеяло, то ли, может быть, сами отбросы, покрывшие землю, создавали особую, как бы оранжерейную атмосферу. В самом деле: ведь мусор, который лежал слоем в несколько метров, продолжал разлагаться и тем согревал обитателей свалки.
Утром, открыв глаза и потянувшись до сладкого хруста в спине, – удивительно, но ушибы почти не болели – я приподнялся и осмотрелся. Шагах в тридцати от кострища, в слоистом тумане рассмотрел мужичка в длиннополом пальто и трех рыжих лис, вьющихся возле него.
– Алле-оп! – говорил мужичок, поднимал руку, и одна из лис, звонко тявкнув, вставала на задние лапы.
Дрессировщик ей что-то бросал, а лиса, смешно прыгнув и клацнув зубами, ловила подачку. Затем наступал черед следующей лисы, которая точно так же вставала на задние лапы, потешно перебирая передними в воздухе, и прыгала за летящим куском.
«Что за диво? – подумал я. – Или это собаки, а вовсе не лисы?» Но уж как-нибудь лис от собак я умел отличить: и хвосты, и острые рыжие мордочки были, конечно же, лисьи. Спросонья казалось, что я попал в сказку, в тот мир, где животные не боятся людей.
Дрессировщика я узнал: именно он угощал меня давеча ужином. «А где же Федор, мой пациент? И где женщины?»
Оказалось, что Федор спал неподалеку, в ямке, которую выкопал возле кострища. От росы и тумана его прикрывал большой лист картона. Он как раз выбрался из укрытия и поздоровался:
– Доброе утро!
– Привет! – отвечал я ему, раздувая огонь. – Ну как, челюсть болит?
– Так, за ушами чуть-чуть. А вообще все отлично: вас мне прямо-таки Бог послал…
Долговязый сутулый Федор был одет в клетчатый длинный пиджак, придававший ему что-то клоунское, а выраженье лица его было добрым, восторженным и виноватым. Я подумал, что Федор, скорее всего, сочиняет стихи – и, как потом оказалось, был прав.
К костру подошел мужичок-дрессировщик. Присев на корточки, он протянул к огню короткопалые руки и спросил:
– Каково ночевали?
– Спал как у Христа за пазухой.
– Вот и славненько, – улыбнулся мужик, шевеля культяпыми пальцами. – Одеялко-то я вчерась вон какое нарыл: хоть на снег, понимаешь, ложись. У нас тут, мил-человек, что хошь найти можно, хоть черта с рогами!
– А с руками-то что у тебя приключилось?
– Ишь ты, заметил. – И мужичок сам, как будто увидел впервые, посмотрел на свои короткопалые кисти. – Это история долгая…
– Так спешить-то нам некуда.
– И то верно. Ну, тогда слушай. – Он сел поудобнее, подвернув под себя полу пальто. – Работал я в цирке жонглером, и звали меня Эдуард Орлов…
Тут он засмеялся и замотал головой, словно сам же не верил собственному рассказу.
– Вообще-то, я Колька Заплаткин, такое мое деревенское имя-фамилия. Но директор цирка мне как-то сказал: «Слушай, Коль, а давай тебе сделаем этот, как его… псевдоним. А то смешно на афишах смотрится: Николай, мол, Заплаткин». Вот я и превратился в Орлова. Прямо так и писали: «Эдуард Орлов, артист оригинального жанра».
– Жонглер то есть?
– Ну да. Проработал я в цирке семь лет, а потом и случись со мной это несчастье. Приехал я в нашу деревню на свадьбу сестры. Я вообще-то не пил – где уж пить при такой-то работе? – но тут такой случай, нельзя отказаться. Гуляли дня три иль четыре, я точно не помню. Выпили, как говорится, все, что горит. И пошел я
