тянутся к небу оранжевые струи дымов, а по Крутояру, там, где он, отступив, образует небольшое плато, разбросаны прямоугольнички заводского поселка. Причем слева от окраины их, отделенные редкой бахромкой елей, движутся, перенося грузы, ажурные стрелочки кранов, шебуршат под ними мелкие игрушечные грузовички - идет безостановочное лихорадочное строительство. Техники-то сколько сюда нагнали! И гораздо больше стало людей, он видит: копошатся, как муравьи, почти неразличимые крохотные фигурки. Вот и под кучерявыми облаками стрекочет, как грузное насекомое, очередной вертолет - эвакуация из города продолжается. Да, у полковника Беляша работы не прекращаются ни на секунду. Что с этим будет теперь, когда Проталина вроде бы испаряется? Остановятся? Вряд ли. Уже такие средства освоены. Скорее всего будет еще одна гигантская и бессмысленная стройка.
Да начихать, сейчас не это главное. Заслонясь ладонью от солнца, Маревин рассматривает длинное черное озеро, протянувшееся почти до железной дороги. То есть до того ее ответвления, которое проложено к заводскому комплексу. Озеро не слишком широкое, метров восемьдесят, казалось бы, всего ничего, но эти смертельные восемь десятков метров образуют непроходимый барьер. И чернота его тоже неземного происхождения: гладь абсолютно ровная, ни морщинки, ни всплеска, точно загустелая тушь, там даже небо не отражается. Портал, ведущий в пугающее иномирье, в другую Вселенную, а если выражаться метафорически - прямо в ад. Так, во всяком случае, недавно заявил патриарх. В физической сущности этого явления Маревин не разбирается, но интернет полон статей, где говорится, что Проталина поглощает свет, впрочем, как и любые электромагнитные излучения, и так же поглощает любой материальный объект: приборы, опускаемые внутрь нее, растворяются без следа. Там растворяется все вообще. Немцы на первых порах, пытаясь локализовать одну из своих Проталин, тупо закачивали туда бетон, тоже нагнали техники, вбухали около миллиона тонн, и что? И ничего; даром, что это не бездна, а пленочка, плоскостной мономер, согласно исследованиям, даже не имеющий физической толщины. А с другой стороны - именно бездна, дна в Проталине нет, такой вот физико-геометрический парадокс, легендарное «черное вещество» неизвестной природы. Кстати, и особо вглядываться в нее не стоит: «если ты смотришь в бездну, то и бездна тоже смотрит в тебя». Говорят - завораживает до потери сознания. Человек, как сомнамбула, шагает туда и проваливается в кромешную темноту. Маревин и не вглядывается особо, без того известно, что Проталина, изгибаясь, заключает Красовск в сплошное кольцо. Дня четыре назад город с Большой землей еще связывали две перемычки, одна здесь, колеблющаяся, ненадежная, по которой машина уже не пройдет, и вторая, выводящая к Бочагам, вся в колдобинах, прежде заброшенная, вот по ней и осуществлялось снабжение - шли, надсадно тужась моторами, колонны грузовиков.
Картина Рериха «Град обреченный»: гигантский огненный змей стискивает со всех сторон город, замерший в безнадежной тоске.
Но - точно ли он обреченный? Щурясь и проклиная солнце, которое бьет прямо в глаза, Маревин, тем не менее, замечает, что расстояние от черного языка озера до ветки железной дороги несколько увеличилось. Да-да, увеличилось, это не обман зрения, не знойный мираж! А сам язык явно стал уже и - вон там, точно, вон там! - разделился на две, нет, на три длинные лужицы, вроде бы даже подсыхающие по краям. Более того, на ближнем обнажившемся берегу он видит ковш экскаватора, торчащий из чуть просевшей земли, как лапа допотопного ящера, обглоданная до костей. Экскаватор, выходит, не полностью утонул, то есть структура почвы, бери выше - материи, на этом участке частично восстановилась.
И значит, Марьяна права?
Блокада прорвана?
Из очумелых загробных странствий мы возвращаемся в обычный человеческий мир?
Он невольно делает три шага вперед, и тут же ноги его по щиколотку погружаются в жидкую грязевую кашу. Вода прохладой затекает внутрь низких кроссовок.
Назад! Назад!
Нельзя расслабляться.
Бездна притягивает.
Так и провалиться недолго.
- С ума сошел? - негромко говорят у него за спиной.
Маревин вздрагивает. Ну конечно, это Дарина - стоит, в джинсах, в футболке своей дурацкой с надписью «Glaz!», чуть подается вперед, протягивает обе руки, готовясь схватить его и отдернуть.
Маревин пятится - тоже шага на три. Поворачивается, они чуть не сталкиваются друг с другом. Волосы у Дарины распущены, его обдает будоражащий запах духов.
- Фу-у-у... Напугала... Подкрадываешься... как... неизвестно кто... Ты что здесь делаешь?
- Я не подкрадываюсь, - немедленно возражает Дарина. - Это ты - лезешь, как сумасшедший, в самую топь... А я пришла - посмотреть. - И тут глаза ее расширяются, начинают сиять, словно отдавая скопившееся внутри солнечное тепло. - Ты видел, видел? Она уменьшается!..
Дарина опять называет его на ты. Опять, вероятно, надеясь преодолеть дистанцию между ними. Впрочем, Маревин чувствует, что, по крайней мере сейчас, никакой дистанции между ними не существует - дистанции больше нет, а есть горячечные, поспешные, из беспамятства вынырнувшие объятия. Происходит как бы само собой. Они в первый раз за все время знакомства обнимаются по-настоящему. До этого были лишь легкие малозначащие касания. А тут Дарина прижимается к нему всем жадным телом, тычется губами в губы, в нос, в щеки, черт знает куда. Шепчет, перемешивая в словах гласные и согласные, путается в них, лепечет, как младенец, едва-едва научившийся говорить: это все ты... я знала... все ты... разбудил... вытащил на свет... сделал меня другим человеком... Ты видел, что с ними со всеми было?.. во время спектакля?.. они сидели, как в обмороке... не шелохнулись... а у меня температура была градусов сорок... А дерево это ты видел?.. видел?.. А борщевик?.. он же на глазах высыхает...
Она прямо-таки светится от восторга. Она счастлива, хотя у нее осунувшееся, истаявшее тенями лицо, слабая синева под глазами, наверное, всю ночь переживала, ворочалась, выскальзывая из сна. И все-таки, она счастлива, и счастье это какой-то странной конвекцией передается Маревину. Его тоже прошибает температура, кружится голова. Он так же, как Дарина, в смятении, он так же, как она, пребывает во внезапном любовном беспамятстве. Это, несомненно, некий поворотный момент, некое мгновение, определяющее собой все дальнейшее: сделаешь еще шаг - и жизнь станет иной, не эпизодом, не текучим мгновением, а подлинным предназначением и судьбой.
Разве не этого он хотел?
Дарина между тем захлебывается словами: никогда еще... никогда ни с кем... чтобы - вот так...
