только с тобой... проснулась... как будто до этого вообще не жила... Она вся трепещет, она жаждет похвал, для нее это праздник, первый в ее жизни безоговорочный, настоящий, успех, она требует подтверждения чуду, которое свершилось вчера, на сцене, в чарующем перекрестье софитов. Она шепчет, что-то о перспективах, о настроении, о взаимности, о том, что у них еще вся жизнь впереди... годы, целые десятилетия... не расставаться ни на секунду... все получится... только - вместе... только - чтобы рядом был ты... Обещает, что дальше они возьмутся за «Свете тихий»... прямо просится... честное слово... проступает вся сценическая канва... лишь немного, совсем чуть-чуть прописать диалоги...
Выговаривает, торопясь:
- Я думала, ты меня прибьешь за то, что я перекроила твой текст... А оно вон как... неожиданно получилось...
У нее уже начинают пробиваться сквозь шепот какие-то перекрученные интонации, и Маревин, стараясь их приглушить, успокаивающе отвечает, что - да, да, да... было что-то подлинное... настоящее... что-то такое, чего обыденной речью не передашь... Один ангел над сценой чего стоит... Гениальная, потрясающая находка... Затем он в удивлении отстраняется: как это никакого ангела не было?.. Неужели никто не видел, кроме него?.. Вдруг пронзает: неужели только мираж?..
Спохватываясь, объясняет ей, что это просто такая метафора... А вообще, да, возьмемся... согласен... вместе пропишем... все сделаем... ты уже доказала: есть в тебе свет, который можно претворить в живые слова... Так он ей говорит. Немного выспренно, но для Дарины сойдет. И при этом он отчетливо понимает, что ничего подобного у них, конечно, не будет: ни «вместе пропишем», ни «десятилетий», ни «все получится» и - ни «на всю жизнь». Могло бы быть, но не будет, потому что свет в ней, разумеется, существует, но одновременно существует цена, которую следует за этот свет заплатить. Цена эта неизменна и высока. И потому они вновь по-настоящему обнимаются, еле дышат, ближе уже нельзя... И это в последний раз, о чем Дарина, естественно, не догадывается. Ей еще только предстоит об этом узнать.
Пока же он осторожно отодвигается от нее. Все-таки дистанция - великая вещь.
И голос у него становится сдержанно-отстраняющий:
- Насчет Проталины... не торопись... Это могут быть функциональные колебания. Есть работа Бернара Ксавье, ты читала? О пульсирующей прерывистости континуума?
Дарина фыркает:
- Слышала что-то такое...
- Ну - вот...
Кажется, что молчание длится вечность. Хотя - секунды четыре, не больше.
И Дарина, кажется, тоже кое-что понимает.
Понимает все то, что Маревин не решается ей сказать.
- По-моему, ты просто дурак. - с отчаянием говорит она. - Выдумал черт знает что, как будто очки для слепых надел... - Она встряхивает головой, так что разлетаются волосы. - На фиг!.. Ты меня подвезешь?
Ах да, она же без велосипеда.
Объясняла как-то, что принципиально на нем не ездит.
Вот еще незадача.
Принципы у нее!
- А пешком? - неловко спрашивает Маревин.
Дарина пожимает плечами:
- До города пять километров.
- Ну - по хорошей погоде...
- А призраки? - ядовито напоминает она.
Маревин морщится:
- Чушь! Никаких призраков нет.
Голосу его не хватает уверенности. После паука, убившего Лару, он готов поверить во что угодно. Тем более что слухи о призраках, которые похищают людей, ходят очень упорные. Люди ведь действительно пропадают. Он непроизвольно оглядывается, и сразу же, словно падает тень, начинает чувствоваться опасная тишина вокруг.
Иномирье.
Подступающая вплотную чужая земля.
Выхода у него нет:
- Ладно, пошли...
В молчании они торопливо добираются до шлагбаума. Дарина, опираясь о стойку, вскарабкивается на багажник.
Чуть подпрыгивает на нем:
- Подложить чего-нибудь мягкого у тебя не найдется? Я себе всю попу тут отобью.
Маревин лишь хмыкает. Слегка разворачивает велосипед и громоздится на него, мешковатым кулем, тоже цепляясь за брус шлагбаума.
- Давай держись!
Дарина тут же обхватывает его, прижимается, кладет голову на плечо.
- Кстати, прочла я эту твою... «Лолиту»... Ты был прав - скучная книга.
- Она не моя, а Набокова.
- Я это и имела в виду.
Маревин с силой отталкивается от земли. Перегруженный велосипед резко и опасно виляет. Дарина взвизгивает. Маревин в панике ловит ногой педаль, привставая, давит на нее всем телом, чтобы сохранить равновесие. К счастью, дорога здесь идет чуть-чуть под уклон. Велосипед, обретая устойчивость, катится все быстрее.
- Молодец!.. - Дарина чмокает его в шею. А потом горячими, тоскующими губами сжимает ему мочку уха.
Нашла время.
- Прекрати! - не оборачиваясь, кричит Маревин.
- А что такого? - невинно спрашивает Дарина.
- Чебултыхнемся из-за тебя!
- Если вместе, то я согласна...
Она прижимается к нему все сильнее. Молодец, не сдается, не считается ни с какими трудностями. Может быть, из нее что-то и прорастет. Маревин чувствует ее грудь, небольшую, но крепкую, девичью, которая елозит у него по спине. Лифчика Дарина, разумеется, не надела: откровенная близость, вскипающая обоюдным огнем. У Маревина из-за этого подрагивают и слабеют руки. Велосипед снова виляет и вздрагивает всеми частями на мелких камешках.
Чертова кукла!
Ведь навернемся сейчас.
Кое-как они все-таки добираются до окраины города. И когда впереди вырастают серые коробочки новостроек, Маревин аккуратно тормозит на обочине, упираясь в землю ногой.
- Слезай!
Дарина возмущенно фыркает:
- Тут еще километр идти...
Но Маревин неумолим:
- Кому говорю!
- Ну - пожалуйста...
- Еще не хватало, чтобы нас видели вместе!
- Ну и дурак, - опять говорит Дарина. Неохотно сползает с багажника, одергивает сбившуюся почти до груди футболку. - Кому какое дело, чем мы с тобой занимаемся. Вообще - мне двадцать четыре года, учти...
Маревин подхватывает:
- Я знаю, знаю. Ты свободная белая женщина и сама решаешь, как тебе жить... Пока!.. Да не по
