тянул пятерню к рюмке, желая схватить, и отдёргивал. Рюмка была пуста. Он разглагольствовал, толкал вперёд похожий на совок нос, словно рыл землю. Второй, в ношенной шапке, плохо держал голову, с усилием отрывал от груди, как отрывают от земли непосильную тяжесть.
– «Люблю Россию, люблю Россию!» – носатый едко смеялся, изображая того, кто мнимо любит Россию. – Ты любишь Россию райскую, а ты полюби адскую! Ты плахи её полюби. Алтари её всякий любит, а ты полюби плахи её! Дыбы её полюби! – носатый обличал товарища, звал любить Россию, как любит её сам. – Можешь плахи её полюбить?
Товарищ отлепил от груди голову, свёл на сторону челюсть, совершая усилие:
– Нет, не могу. Плахи полюбить не могу.
– Ребёнок! – укорял носатый, сожалея о слабоумии товарища. – Ребёнок!
Ирина слышала слова, видела шевелящиеся губы, пустые мокрые рюмки, но не понимала, о чём говорят. Она не понимала, о чём говорят люди. Люди над ней надругались, и в её изуродованном теле больше не было разума, способного их понимать.
– Если ты историк, ты её, матушку-историю, всю, как есть, полюби. Ты и плахи её люби, и «Утро стрелецкой казни», и Ипатьевский дом. Ты каждую пулю её полюби, каждую петлю, тогда ты историк! – носатый увещевал товарища в маловерии, требовал мужества. Поддевал его носом, словно выкапывал клубни. – Ипатьевский дом полюби!
Товарищ упрямился:
– Нет, Ипатьевский дом не могу.
– Ребёнок! – огорчался носатый.
Ирина силилась понять смысл разговора. Были звуки, слова. Иные слова казались знакомы, но смысла не было. Люди разговаривали на незнакомом языке. Она не понимала язык людей. Она была изуродована, извергнута из рода людского. Её поместили вне людей. Ей предстояло жить без них.
– Если ты благоговеешь перед жизнью, изволь любить все её сущности, – носатый ловил товарища на половинчатости убеждений. – Если ты утверждаешь, что жизнь во всех одна, и ты благоговеешь перед жизнью, то изволь любить эту жизнь в человеке и в червяке могильном, в олене и в слизняке, в африканском слоне и в палочке Коха! Скажи, можешь благоговеть перед палочкой Коха? – носатый ставил перед товарищем предельный вопрос, который изобличит всю половинчатость его убеждений. Выведет, наконец, притворщика на чистую воду. – Палочку Коха возлюбить можешь?
Товарищ мутными глазами глубоководной рыбы смотрел на вопрошавшего, медлил с ответом.
– Ну, ну! – торопил носатый.
Товарищ замотал головой, сильней и сильней, словно хотел, чтобы голова отлетела.
– Можешь или нет возлюбить палочку Коха? – требовал носатый.
– Палочку Коха не могу, – сокрушенно сознался товарищ.
– Ребёнок! – с нежностью произнёс носатый, сострадая товарищу.
Ирина старалась пробиться сквозь путаницу слов, поместить себя в мир людей, откуда её вышвырнули. Девочкой она приходила к бабушке в её солнечную комнату. Там стоял огромный платяной шкаф из красного дерева. В тёмной, пахнущей нафталином глубине висели наряды, принадлежавшие исчезнувшей родне. Ей было страшно заглядывать в шкаф, где пряталось множество умерших людей. Бабушка с серебряной головой, чудесными, нежными глазами, обнимала её, гладила: «Ты мой ангел небесный!»
Ирина ахнула, задохнулась и зарыдала, громко, слёзно, сотрясаясь плечами, захлебываясь. Двое за столом уставились на неё. Прислужник подошёл:
– Что с вами?
Ирина выхватила купюру из тех немногих, что оставались в кармане шубки, и выбежала из кафе.
Город был мутный, жёлтый, из капителей, шпилей, ступеней, завитков, сфинксов, броненосцев, лошадиных голов, львиных лап, остолбенелых царей. Валила по тротуарам чёрная, окутанная паром толпа. Бодались и тёрлись боками автомобили. Туманились, словно выведенные автогеном, вывески ресторанов и магазинов. И не было в городе ни одного человека, ни одного лица, в котором она не усматривала брезгливости, желания скорей пробежать, не задев её рукавом. Единственным местом, где её ждали, был Эрмитаж, был Матисс, его «Хоровод». У неё ещё оставались деньги. Коченея на морозе, она выстояла очередь в кассу среди шумных, маленьких, как куропатки, японцев. Купила билет и попала в блеск залов, где, запаянное в прозрачные голубые кубы, остекленело время.
Прежде она плавала по этим залам в чудесном сновидении. Картины являлись, как сны. Она видела в снах золотого павлина в переливах драгоценного оперения и озарённую деву с младенцем, столь прекрасную, что от нежности к ней выступали слезы. Теперь она бежала по залам, и за ней гнались ангелы, пророки, обнажённые сладострастницы, воины, нищие, святые, борзые собаки, морские раки, камбалы, скаты, улитки, и снова святые, воины, голубые и розовые ангелы. Она ускользала от них. Они были опасны, грозили насилием. Под карнавальными масками святых и пророков скрывались насильники. Она миновала безлюдные залы, тяготясь золотыми рамами и сумрачным миром картин. Воздух вокруг засверкал, заискрился, рассыпался на лучи, блестки, летучие радуги, зеркальные отражения. Среди лучей и мерцаний, обрызганный росой, возник «Хоровод» Матисса.
Ирина набежала на него и отпрянула. Упала в изношенное креслице, поставленное для смотрителя. Сидела, поражённая громадностью холста.
Это была картина сотворения мира, который был создан вихрем.
Хоровод был вихрем, сотворившим мир. Хоровод своим вращением раскалял солнца, свивал в спирали галактики, свинчивал планеты в солнечные системы. Хоровод сотворил небо, воду и землю, поселил на земле зверей и растения, выпустил в воду рыб, наполнил небо птицами, слепил из пылинок человека, содеял времена и царства. И теперь отбирал всё это обратно. Хоровод вращался в обратную сторону, и гибнущий в хороводе мир хлюпал кровью. В этом кровавом кружении гибла её одинокая жизнь.
Ирина чувствовала, как хоровод затягивает её. Танцоры влекут, зовут в свой бешеный круг. Она чувствовала их безумный танец, изгибы голых тел, напряжения мускулов, гибкие взлёты, всплески рук и ног. Мир погибал в кровавом волчке. Она противилась. Окровавленные, с содранной кожей танцоры неслись по земле, и кругом бушевали войны, тлели города, плодились болезни. Она не хотела в бесовское колесо, ужасалась освежёванных тел. Кричала, билась в кресле. Танцоры размыкали круг. Она с криком впрыгнула в кровавый вихрь. Крепкие руки сжали её пальцы. Она ощутила тёплую мокроту освежёванной плоти и неслась, отталкиваясь от земли, издавая бессловесный вопль.
Глава одиннадцатая
Ядринцев покидал особняк Лазуритова, негодуя на Ирину, на её грациозный жест, каким она снимала золотую серёжку с зелёной каплей изумруда. Негодовал на Ушаца, затеявшего пошлый карнавал с переодеваниями и бутафорским убийством Распутина. Негодовал на Лазуритова и его безвкусную, пресыщенную стаю, в которой клерк, игравший Феликса Юсупова, похоже, и вправду был гей. Но больше всего Ядринцев негодовал на себя. Польстился на красотку-плясунью, вскружил ей голову, умчал от любовника, а когда опьянение прошло, увидел обычную пустышку, привыкшую обнажать перед мужчинами красивые ноги.
Раздражённый, Ядринцев среди ночи вернулся в «Гельвецию». Хотел оставить вещи Ирины на ресепшене, сесть в
