на диван и насиловали всем карнавалом. Выстроились в очередь камергеры, министры, генералы, философы, сбрасывали бороды и парики и насиловали. Среди разбросанных волосатых комков была борода адмирала Макарова, усы министра Сухомлинова, брови Витте и косматый скальп, содранный с головы Распутина. Картины с голубой балериной не было. Стоявший в гостиной запах был зловоньем насилия. Ирина ощутила страшное, совершённое с ней злодеяние. Её стало рвать, выворачивать. Рвало от ужаса, от омерзения, от выпитой отравы, от блеска голого черепа, от раскиданных по полу волосьев, от синей балерины, от своего танца, чудовищного города, куда её заманили и совершили надругательство, казнили за неведомую вину. Чувствуя боль в каждом суставе, словно её сняли с колеса, она села на диван. Глядела на свои голые ноги с малиновыми синяками, чувствуя к ним омерзение, желая от них избавиться. Синяки были на груди, и она хотела избавиться от искусанной исслюнявленной груди. На плече был след укуса, и ей хотелось избавиться от руки, которой касались мерзкие ногти и зубы. Ей хотелось избавиться от себя, осквернённой, попранной, изничтоженной.
Она собрала бельё, надела мятое платье, разыскала разбросанные по гостиной туфли. В прихожей привратник с оттопыренной губой брезгливо подал ей шубу. И она, едва не упав на ступенях, очутилась в морозной мгле зимнего петербургского утра.
По набережной, едва двигаясь, толпились машины. Светили водянистые фары. Нева, огромная, остановленная льдами, пучилась в гранитах. Едва золотилась в тумане беспощадная игла.
Ирина торопилась по набережной, продуваемая ветром с Невы. Ветер вырывал слёзы, и она шла вслепую. Жуткие видения гнали её. Она видела люстру, отражённую в паркете, уходящего из зала Ядринцева, бегущего вприпрыжку Ушаца. Оба, ненавидя друг друга, убегали, оставляя её на поругание. Она шла вдоль оледенелого гранитного парапета. Машины пучили на неё водянистые рыбьи глаза. Она задыхалась. Когда делала вдох, ветер с реки врывался в неё, забивал железом горло и грудь. Ей вдруг открылось. Ушац и Ядринцев были в сговоре, заодно. Оба заманили её в свирепый город, придумали дворцовый бал и танец Матильды Кшесинской перед очами влюблённого царя. Оба скрылись, подбросив её насильникам. В этом была «эстетика магического конструктивизма». Ей в этой эстетике уделялась роль одноразовой нарядной хлопушки, из которой разлетелось цветастое конфетти. Хлопушку вместе с фальшивыми париками и дешёвой позолотой смели в совок и выбросили вон.
Она бежала по набережной, неся в себе осквернение. Оно, липкое, горячее, хлюпало в её утробе, просачивалось в кровь, вселялось в плоть.
Парапет разомкнулся. К Неве вёл гранитный спуск. Ступени уходили в реку, в чёрную промоину. Чёрная, окутанная паром, бежала вода. Ирине показалось, что её окликнули. Она стала оглядываться, кто окликнул. Окликнула прорубь. Пар поднимался из воды, прорубь дышала. Пар туманил лёд, далёкие, вмороженные в реку зубцы крепости, взлетающую лучом беспощадную золотую иглу. Прорубь звала. Прорубь была живой, дышащей. Она звала Ирину, была родной в этом страшном городе, была утешительницей, была матушкой.
– Прорубь-матушка, – ледяными губами шептала Ирина, спускаясь по ступеням, – прорубь-матушка родная!
Она спускалась по обледенелым ступеням, а за ней, желая её схватить, толпились царь в полковничьем мундире с одиноким «Георгием», премьер-министр Столыпин с золотыми запонками, Витте с совиными бровями, косматый, заросший тёмными мхами старец, фрейлина Вырубова в бальных шелках. Все спускались по ступеням, блестя золотым шитьём, бриллиантами и перстнями. Ирина отступала от них, приближалась к проруби.
– Прорубь-матушка, – шептала она, – спаси и помилуй!
Беспощадная золотая игла лучом уносилась в небо, наблюдала за ней, ложилась на чёрную воду проруби позолотой. Прорубь стала золотой, как икона, перед которой в детве она танцевала. Оттуда на неё смотрели любящие золотые глаза.
– Матушка!
Она представляла, как вода захватит её, унесёт под лёд, и она станет невидима, недоступна. Станет мировой водой. Всё придворное толпище останется у проруби, упустив добычу. А она будет нестись подо льдами в чёрной воде, омытая и очищенная от скверны чудесными водами.
Станет мировой водой.
– Эй, девка, не дури! Что надумала, дура? – она услышала за спиной сиплый оклик. – Сюда девки топиться приходят. Вам рожать, а вы топиться! Народу не осталось в России. Весь народ в прорубь ушёл!
Ирина оглянулась. Наверху стоял человек в ушанке, небритый, с красными от вина и мороза щеками.
– А ну, вылазь оттуда! – приказал человек. Приказ был не страшный, не грубый, а ворчливый и сострадательный. Человек был один, в поношенном пальто, в солдатском треухе. Побрёл дальше по набережной.
Не было вокруг камергеров, генералов, фрейлин двора. Петербург набухал рассветом. Игла светлела. Парная прорубь чернела во льду, но из неё не слышался голос. Прорубь её не звала, отпустила.
Ирина не знала, куда бежать, к кому обратиться. Её вещи, деньги, телефон остались в гостинице «Гельвеция», но там находился Ядринцев. Заманил в чудовищный город, привёл в танцевальный зал, накричал и бросил среди насильников. В «Гельвецию» идти было невозможно. В «Астории» поселился Ушац, мерзкое отродье с икающим смехом и запахом муравьиного спирта. Запах издавало его возбужденное тело. Придумал карнавал, оговорил с магнатом Лазуритовым цену за её танец, отпустил в гостиную с голубой балериной в золочёной раме и умчался вприпрыжку вслед Ядринцеву. Оба совершили злодеяние, изуродовали её страшным увечьем. Она станет искать новую прорубь, которая окликнет и примет её.
Ирина бежала вслепую среди ледяных дворцов, заиндевелых храмов, застывших каналов, мёрзлых коней и львов.
– За что? За что? Господи, за что ты меня?
Ей казалось, она упадёт среди колоннад и бронзовых памятников. Чёрная утренняя толпа станет обтекать её, брезгливо оглядываясь на оголённые ноги.
Она увидела, как открылась дверь, вышел человек, укутанный в пар. Над дверью огненными красными трубочками было выведено слово «Мак». Ирина потянула дверь и почти упала в тёплый сумрак утреннего пустого кафе. На ощупь пробралась вдоль стены и опустилась на стул у пустого стола. Сидела, оттаивала. Её бил озноб. К ней подошёл служитель, сонный, поводя скулой, удерживал зевок.
– Что хотите?
– Чай, горячий! – Ирина торопила служителя, боясь, что горячий чай опоздает, и она умрёт.
В чашке был кипяток, заварка лежала отдельно в пакетике. Ирина жадно охватила ладонями чашку, впивая тепло, сделала несколько жгучих глотков. Озноб отпустил. Она окунула пакетик в чашку, смотрела, как распускается рыжая муть.
Кафе было никчёмным.
Низкий потолок с убогими светильниками, стеклянная витрина с увядшими бутербродами и лежалыми пирожными, скупая батарея бутылок. Кафе из самых неказистых, работало спозаранку, приют ночных пьяниц, рыскающих в утреннем городе в поисках рюмки водки. Двое из них сидели рядом с Ириной за соседним столиком, сражались с сумеречным похмельем, пробиваясь к спасительному просветлению. Один размотал на шее несвежий шарф,
