Ядринцева. Господин говорил:
– Вы, Виктор Львович, очень рискуете. Русский народ мстительный. Он вам этого не простит.
Лицо Лазуритова с мягкой золотистой бородкой, миловидное, благодушное, покраснело сквозь грим. Глаза яростно полыхнули.
– Отстань, идиот! Завтра меня не будет в этой стране! А народ надо трахать, трахать и трахать!
Ядринцев шарахнулся от этой полыхнувшей ненависти.
Лазуритов вернулся к гостям. Был миловиден, благодушен, приветлив.
Кивнул Ушацу и громко, эстрадным голосом, произнёс:
– Господа, мы знаем, что царь Николай Второй был великим благотворителем. Он помогал больным и неимущим, раненным на войне и вдовам. Особенно он любил детей. Последуем же примеру его императорского величества и пожертвуем, кто сколько может, детям несчастной Украины, у которой Россия, как саблезубый тигр, откусила Крым, Донбасс и откусит многое, вплоть до Киева, если саблезубому тигру не подточат клыки. Прошу, господа! Детям Украины! Кто сколько может!
Появилась фрейлина Вырубова с серебряным подносом. Стала обносить царедворцев. Военный министр Сухомлинов достал из-под золотого шитья портмоне и высыпал на поднос кипу купюр. Столыпин извлёк из манжет золотые запонки и звякнул ими о поднос. Фрейлина с высокой причёской достала из волос усыпанную жемчужинами заколку и положила среди других дарений. Адмирал Макаров пожертвовал золочёную зажигалку. Министр Витте не пожалел золотой телефон. Царь Николай расстегнул на запястье золотые часы и положил среди прочих даров.
Фрейлина Вырубова подошла к Ирине, улыбаясь, протянула поднос. Ирина смутилась, стала трепетать пальцами, словно отыскивала и не находила дарения. Склонила голову и стала вынимать из ушей золотые, с изумрудом, серёжки.
Ядринцев, отталкивая бородатого профессора, приготовившего золотую цепочку, кинулся к Ирине.
– Перестань, что ты делаешь! Никакие не украинские дети! Все пойдёт на снаряды, убивающие детей Донбасса!
– Не кричи на меня! – глаза Ирины потемнели и дрожали от старинного страха.
– Не смей класть серьги! Забери их! – Ядринцев видел, как в глазах Ирины от его крика дрожит давнишний страх.
– Не кричи на меня!
– Сейчас же уйдём отсюда!
– Уходи!
– Уйдём со мной!
– Уходи! – её крик был похож на вопль. Ядринцев почувствовал к ней отвращение. Повернулся, расталкивая ряженых, пошёл из зала. Ушац бежал за ним вприпрыжку, смеялся икающим смехом:
– Убирайся! Лепи свои бумажные танки! А сюда не суйся!
Ядринцев набросил пальто, мимо надменного портье выбежал на крыльцо. Ночной Петербург осыпал его морозными огнями, и ему казалось, что кто-то неведомый вот так же, невыносимо страдая, выбегал на крыльцо, и в ночи грозно и тускло горела золотая игла.
Глава десятая
Ирина видела, как Ядринцев гневно покидает залу, Ушац поспевает за ним вприпрыжку, изгоняет его. В подпрыгивании галериста было торжество победителя. Ирину возмутил Ядринцев, посмевший прикрикнуть на неё, помешать её успеху, силой увести от очаровательных, чутких, любезных людей. Их восхитил её танец, и они окружили её похвалами. Ядринцев, чужой им всем, со своим железным ледоколом, был помехой, был случайным в её жизни. Она прогнала его и забыла. Но глядя, как тот удаляется из зала, она испытала мгновенную горечь от несбывшегося ожидания, преждевременно прерванного.
Лазуритов, отклеивая бороду и брови, стягивая с голого черепа парик, возгласил:
– Господа, всех приглашаю в трапезную. Нас ждёт застолье, где мы продолжим славить нашу неповторимую Матильду!
Все возбужденно загудели, роняя парики, отклеивая усы. Потянулись в соседнюю залу, где был накрыт длинный, сверкающий серебром и хрусталями стол. Прислужники стояли в ряд, как гвардейцы, перебросив через локоть белоснежные салфетки.
– Вас же, Ирина, хочу на минуту пригласить в гостиную и показать ваш портрет.
– Мой портрет?
– Ваш портрет, написанный великим художником.
– Не помню, чтобы я позировала. Но вы меня заинтриговали.
Из танцевального зала с солнечной люстрой они перешли в гостиную, уставленную ампирной мебелью с малиновой обивкой в золотых королевских лилиях. Большое окно с распахнутыми гардинами. За чёрными стёклами переливается ночной Петербург.
– Вот ваш портрет!
В золотой раме бирюзовая балерина летела, распахнув восторженно руки, подхваченная волшебным порывом.
– Но это не я. Это картина Дега. Вам удалось приобрести эту картину?
– Я купил её в Париже по случаю у торговца антиквариатом. Картина оказалась подлинной, и теперь я владею вашим портретом, – Лазуритов смотрел на картину, на Ирину, опять на картину, искал сходство. Оно и впрямь было в чудесной волне взлетающих рук, в мимолётном касании земли, от которой уносило танцовщицу волшебное дуновение.
– Вы чувствуете красоту танца, – Ирина видела близко крупное лицо Лазуритова, голую, правильную, без бугров, голову, красивые губы, говорящие ей похвалы, серые восхищённые глаза. – Я танцевала для вас.
– Вы танцевали судьбу царя-мученика. Танцевали гибель эскадры в Цусиме, Дворцовую площадь, усеянную телами, мокрые окопы и колючую проволоку. Танцевали печальный дом в Тобольске и ужасный подвал, телегу с обугленными телами и Ганину яму. Но я в вашем танце видел мой детский сон. Мне приснилась розовая балерина. Она закружила меня в своём танце и пропала. И я всю жизнь искал эту балерину по городам, странам, и вот нашёл. Нашёл мою розовую танцовщицу.
Ирину пленяли наивные ухаживания. Властный богач, повелитель вкусов, законодатель мод, старался обворожить её, пускался в романтические фантазии. Она поощряла его.
– Быть может, наша встреча всего лишь сон?
– Выпьем вино. Виноград, из которого оно приготовлено, зреет в долине Луары. Хочу чокнуться с вами, запомнить этот хрустальный звон.
Лазуритов подошёл к резному шкафчику, достал два хрустальных бокала, тёмную винную бутылку. Ирина слышала, как хлопнула пробка, полилось вино. Лазуритов нёс бокалы. Вино было чёрно-красное, как рубин. В каждом бокале играл потаённый огонь.
– За вас, моя розовая балерина. За ваш бесподобный танец!
Ирина приняла бокал. Пахнуло чудесным винным ароматом. Лазуритов радостно смотрел на неё. Она омочила губы в вине, сделала глоток, другой. Вино было густое, вяжущее. В нём играло солнце Франции. На неё смотрели серые обожающие глаза. Всё тихо текло, двоилось, троилось, множилось. Множество серых глаз смотрело на неё. Множество голубых балерин танцевало в золотых рамах…
Бокал выпал из рук, она опустилась на пол, и всё исчезло.
Ирина очнулась на мутном рассвете. В окне мглисто светало, рокотал город. Она лежала на диване голая. Было душно, липко. Её розовое платье комом валялось на полу. Тут же белело бельё. Были разбросаны отклеенные бороды, брови, парики. Стоял удушающий парной запах, как в мясных магазинах. Её изнасиловали.
Она помнила голый блестящий череп Лазуритова, его губы, произносящие хвалы, умоляющие глаза. Он достал из шкафчика хрустальные бокалы, и вино в бокале было красное, как рубин, и в нём дрожал золотой огонь. Она пила терпкое вяжущее вино долины Луары, видела близкие умоляющие глаза, и всё кануло. Её в беспамятстве раздели, кинули
