будущее менялись местами. Чудесное опьянение позволяло этим насладиться.
Небольшое общество сошлось вокруг плечистого, грузного, в чёрном адмиральском мундире бородача, в ком Ядринцев признал адмирала Макарова. Тот беседовал с двумя камергерами, краснели их ленты, сияли на груди золотые звёзды.
– Как можно воевать с Украиной, когда твоя армия годится только для парадов! На складах нет снарядов, а стратегическое мышление генералов ограничивается пределами Садового кольца! – адмирал сердито тряс приклеенной бородой, гневно водил чёрными, с розовыми белками, глазами.
– Но позвольте, адмирал! Мы не можем истощать Россию непомерными военными расходами! – возражал камергер с целлулоидной лысиной и плохо прилепленными льняными прядками.
– Помни войну! – грозно рокотал адмирал. – Помни войну!
Ядринцев представлял адмирала Макарова на железной палубе броненосца. Дым из труб был так же чёрен, как борода адмирала. За орудийной башней на берегу желтели не опавшие дубы Порт-Артура. В синей дымке, куда нацелилась подзорная труба адмирала, едва виднелись японские миноносцы. Ядринцеву казалось, опусти сейчас адмирал медную, со стеклянным глазком, трубу, шагни он в сторону по клёпанной палубе так, чтобы тусклый луч солнца блеснул на стекле командирской рубки, и время дрогнет, история изменит курс, и начнётся другая история. Броненосец не пойдёт по заливу, усеянному японскими минами, адмирал Макаров не погибнет при взрыве, художник Верещагин допишет свою картину, изображающую бой русского крейсера с японскими миноносцами.
Ядринцев в прозрении ощутил тот несостоявшийся развилок истории, запах дыма, сладкий ветер с залива, синюю выпуклую линзу океана.
Пётр Столыпин был в чёрном, как воронье крыло, сюртуке. Воротничок белоснежной манишки зубчиками упирался в бороду. Белые, тонкой кости, пальцы теребили тёмный галстук. На манжетах блестели золотые запонки. Лицо было бескровным, с измученными, вздрагивающими бровями. Он беседовал с двумя профессорами. Ядринцев гадал, кто из них Милюков, а кто Набоков.
– Мне кажется, правительство избыточно в своей нелюбви к либералам. Оно само либерально и устроено на европейский манер. Гонения на либералов временны, – говорил Милюков, слегка грассируя.
– Отказываясь от либерализма, правительство рискует столкнуться с террором. Это не террор исламистов. Это русский террор. От него в очередной раз Россия превратится в храм на крови, – Набоков то и дело нервно облизывал губы, усы его над верхней губой были мокрые.
– Господа, – Столыпин взмахнул рукой, золотая запонка блеснула, как упавшая звезда. – Нам нужна великая Россия, вам нужны великие потрясения!
Его брови мучительно шевелились, словно хотели покинуть лоб. Ядринцев видел мертвенное лицо Столыпина. Пуля, которая его через минуту сразит, уже лежала в револьвере. Ядринцеву хотелось, чтобы спусковой механизм дал сбой, и пулю заклинило, и Столыпин благополучно покинул золочёную театральную ложу и поехал на молебен в Киево-Печерскую лавру; и чтобы там у стены не лежала теперь плита из чёрного камня, из-под которой раздавался подземный возглас: «Нам нужна великая Россия!»
Ядринцев разгадывал колдовской замысел Ушаца. Тот вовлекал в свои игры властных чиновников, именитых миллиардеров, успешных политиков. Давал им имена знаменитых предшественников. Явившиеся из прошлого предшественники меняли свои взгляды, совершали не свойственные им поступки и отправлялись обратно в прошлое. Вносили поправку в исторический процесс. Поправку на «ветер истории». Ушац поднимал могильную плиту умершей истории, воскрешал чёрными чарами исторический труп. Изуродованная трупными пятнами история двигалась в угодном Ушацу направлении. Он был реконструктор.
Ядринцев разгадал смысл очередного сеанс «магического конструктивизма». И Ушац явился. С порога углядел Ядринцева, и вид его стал ужасен. Брови, как две чёрные вороны, полетели вверх, глаза вылезли из век и зажужжали, как злые шмели. Он выбросил вперёд руки с растопыренными пальцами, словно хотел схватить Ядринцева. Сжал пальцы и сильно рванул, будто сдирал с него кожу. Это рассмешило Ядринцева, и он радостно воскликнул:
– Здравствуйте, князь! Ваш проект земельной реформы заслуживает внимательного рассмотрения!
– Какого чёрта ты здесь делаешь! – Ушац не крикнул, а издал шипящий звук, который завершился ненавидящим свистом. – Убирайся! Кто тебя впустил?
– В целом, князь, я одобряю реформу. Хотя о размере надела готов поспорить.
– Ты украл мою женщину и имеешь наглость сюда явиться! Я прикажу вышвырнуть тебя вон, как паршивую собаку!
– Ещё замечу, князь, реформа носит ограниченный характер. Не затрагивает земли Войска Донского.
– Что ты можешь ей предложить? Макетную мастерскую, где она станет клеить твои бумажные танки и самолёты? Я делаю из неё великую танцовщицу. Она будет танцевать в Петербурге, в Европе, на Бродвее! Ты ломаешь ей жизнь!
– Я поддержу вашу реформу, князь. Она спасёт Россию от крестьянских волнений.
– Да, она шлюха! Да, я подкладываю её под миллиардеров! Но она зарабатывает деньги на свой успех! Оставь её, слышишь?
– Россия – крестьянская страна, князь. В каждой крестьянкой избе, за каждой божницей вы найдёте топор.
– К чёрту, слышишь? К чёрту! Оставь её и убирайся! Иначе я тебя уничтожу! Поверь, есть силы, способные тебя уничтожить!
– Ну что ж, князь, на следующей встрече мы обсудим детали. А сейчас мне пора на встречу с министром.
Ушац хрустнул пальцами и побежал от Ядринцева. Пианист у рояля заиграл громче, и казалось, Ушац убегает в припрыжку под музыку.
Ядринцев в раздражении кружил по зале, среди приклеенных бород и несвежих театральных одежд. Удивлялся безвкусице придуманного Ушацем спиритического сеанса с выкликанием усопших душ, с натужной игрой самодеятельных актёров, в обычной жизни респектабельных чиновников и бизнесменов. Мода на реконструкцию, увлечение альтернативной историей превращалась Ушацем в обольщение богачей. Те, следуя моде, дарили деньги Ушацу на его сомнительные проекты.
Ядринцев видел, как Лазуритов, загримированный под царя, целует голую руку Ирины, от запястья к плечу. Должно быть, так царь целовал свою ненаглядную Матильду. Старец Григорий Распутин, косматый, как медведь, мял фрейлину Вырубову, задирал подол её лилового платья, свирепо восклицая:
– Дщерь лукавая!
Вырубова отбивалась. Смазанный дёгтем сапог старца наступил на подол платья, и шёлк с треском лопнул, обнажив бедро фрейлины.
– Дщерь лукавая!
Старец отпустил Вырубову и косолапо пошёл к императрице. Дико блестел глазами из-под нечёсаных волос:
– Убей немца! – старец намекал на немецкое происхождение царицы, повторял известную фразу Ильи Эренбурга.
Феликс Юсупов встал на пути старца. Выхватил пистолет и, картинно вытянув руку, выстрелил в старца. Пневматический пистолет несколько раз плюнул красной краской, оставив на армяке старца кровавые кляксы. Старец воздел глаза к люстре, опустился на колени, прижал растопыренные пальцы к окровавленной груди и повалился на бок, удобно сложив ноги в сапогах.
– Убит, убит! – воскликнул Феликс Юсупов. – В прорубь его! В Неву!
Два камергера в лентах, министр Витте и Пётр Столыпин схватили убиенного Распутина и поволокли по паркету к проруби. В руках у Юсупова появился стеклянный графин с водой. Он вылил на мертвеца воду, которая попала в лицо Распутину, и тот стал фыркать. Пианист
