белым стал Ушац.
– Нет, нет, – Ушац видел полыхнувшее в глазах полковника бешенство, его жестокое железное лицо. Это было железо тюремных замков, лязгающих дверей, хрустящих ключей, стучащих колес, звякающих затворов. – Нет, нет, Всеволод Петрович, я больше не могу! Больше не могу оказывать вам услуги. Передайте руководству, что Ушац больше не может!
– Что с вами, Леонид Семёнович? Вам плохо? – вопрос был полон сочувствия, но в нём было бешенство.
– Мне плохо, очень и очень плохо! Я не могу с вами сотрудничать. Вы оставите меня в покое. Если нет, я обращусь к прессе и расскажу, что подвергаюсь давлению! Обращусь к зарубежной прессе! Через социальные сети!
– Леонид Семёнович, вы переносите мороз так же плохо, как и я.
– Извините, я ухожу! У меня поезд в Петербург. Я зван к Лазуритову. Там будет цвет Петербурга. Я расскажу, как попал к вам в сети, как мне угрожали, склоняли к сотрудничеству. Будет громадный скандал, я вас уверяю. Я ухожу! – Ушац вскочил, торопясь убежать из квартиры, где оставался несвежий запах множества прошедших здесь встреч, запах доносов, потных рук, гнилых зубов, несвежих носков. Прочь, прочь отсюда! Шубу на плечи, и на мороз, на свет Божий, в народ, дурной, добродушный, русский народ, к которому он принадлежит и с которым его не разлучить.
– Ухожу! – Ушац отбросил стул.
– Конечно, если вам надо, Леонид Семёнович. Чтобы не опоздать на поезд. Чтобы не опоздать на бал к Лазуритову. Расскажите им о кровавом полковнике Морковине, который держал вас в наручниках, не давал пить и спать, подвешивал на крюк, выбивал из вас показания. Назовите того, кто устроил ту выставку, на которую выманили из Лондона оппозиционера Разгульного, заказали его портрет, созвали цвет интеллигенции, и он приехал, и у входа на выставку был арестован и доставлен в тюрьму? Вы, Леонид Семёнович, организовали выставку. Вы поехали в Лондон и пригласили в Москву Разгульного. Вы получили за это два миллиона рублей. Это подтверждает ваша расписка, Леонид Семёнович!
Ушац сел, тёр пальцами виски, словно трением добывал спасительную мысль.
– Ничего, Леонид Семёнович, это всё мороз. От него случаются спазмы сосудов. Мне это очень знакомо. Рекомендую народный рецепт. Горячее молоко, мёд и горчица. Сладкое и горькое. Как в жизни. Оно всегда рядом, Леонид Семёнович.
Они ещё посидели, обсуждали политические новости, пакости украинского президента Зеленского, фашиствующего еврея.
– Совсем забыл, Всеволод Петрович. Мне кажется, надо обратить внимание на дизайнера Ядринцева. Он недавно устроил презентацию танка из бересты и соломы. «Милый танк». А потом сжёг этот танк. Дескать, вся российская военная мощь – это блеф. Мне кажется, накануне войны с Украиной такая демонстрация преступна.
– Как, вы говорите, зовут дизайнера?
– Ядринцев Иван Степанович.
– Спасибо, Леонид Семёнович. Очень много полезного. Непременно доложу руководству.
Вечером Ушац отбывал на «Сапсане» в Петербург, чтобы прямо с вокзала поспеть на маскарад к рекламному магнату Лазуритову. «Сапсан», как выпущенная из Москвы торпеда, мягко шелестел, приближаясь к Петербургу.
Напротив сидела молодая женщина с грудным орущим ребёнком. В кружевном кульке, в который тот был замотан, виднелось розовое воспалённое личико, маленькие ноздри и беззубый открытый рот. Мать качала ребёнка, совала пустышку, доставала из блузки белую, с голубоватой жилкой, грудь. Ребёнок орал, мучимый невыразим страданием. Ушац ненавидел истошный крик, ненавидел мать, занёсшую больное дитя в вагон, сунувшую это исчадие прямо ему под нос. Он терпел, отвлекался, смотрел в чёрное стекло окна, за которым мелькали мутные огни безымянных посёлков. Крик был нескончаемый. Ушац с ненавистью смотрел на розовое пухлое личико, беззубые дёсны, маленький красный зев и думал, что из этого, закутанного в кружева младенца вырастет омерзительный, с сизым носом и лживой улыбкой полковник Морковин, и в этом детском крике уже различимы железные лязги замков, скрипы ключей, чавканье затворов.
Ушац ненавидел ребёнка, ненавидел мать с голой грудью, ненавидел полковника Морковина с маковыми семенами на лбу. Ему хотелось убить ребёнка.
Глава девятая
Ирина совершила побег, слепой, безрассудный. Она бежала от Ушаца, от ига, куда он её заточил, от дешёвого кабаре «Коти», пахнущего шампунями и псиной, от арабов, жующих зелёную пахучую мякоть, от больного, унизительного ожидания, в которое её заманил Ушац, выставляя на потеху капризным и дурным миллиардерам, торговцам рыбой, звериными шкурами, парным мясом. Ушац приводил её к мясникам, умолял потерпеть, обещал чудесную награду – мюзикл с её восхитительным танцем.
Ядринцев, к которому она убежала, был сиюминутным спасением. Он был иной. Вокруг него играла метель, танцевал волшебный хоровод голубых куполов. В его доме пахло апельсинами и корицей. Его большие ладони, обнявшие её замерзшие стопы, были нежные, тёплые. Чёрные, как траурницы, бабочки вдруг засверкали сказочными цветами. Он чувствовал её муку, осторожно освобождал от неё, бережно окунал в свою жизнь. В этой жизни ей было просторно, свободно. Она не встречала препятствий. И вдруг почувствовала отчуждение. Они мчались по ночному шоссе, среди мелькания огней, и он говорил о чудесном будущем. Это было его будущее. В её будущем притаилось чудище с косматой шерстью, розовым голым лицом, положило на лапы голову и смотрело из будущего маленькими кровавыми глазками. У Ядринцева и у неё было разное будущее. Уж лучше оставаться в настоящем, среди мелькания огней, в ночных, заваленных снегом лесах.
Когда утром она проснулась в милом, радостном номере «Гельвеции», и за окном сверкал снегами, янтарями, морозно хрустел Петербург, она торопилась лететь в Эрмитаж, в дворцовые залы и царственные гостиные, любоваться красным хороводом Матисса, чувствуя, как трепещут мускулы танцоров, и танец рождает безумный вселенский вихрь. Она позвала в Эрмитаж Ядринцева, но тот властно увёл её на завод. Тяжеловесный, угрюмый, больной директор предложил ей станцевать его жизнь. И опять возникло отчуждение к Ядринцеву. Она не хотела танцевать жизнь старика с болезнями, брюзжанием, нудными совещаниями, закопчёнными цехами, грязным железом, нелепым колоколом с уродливым названием «рында». Отчуждение превратилось в протест, когда Ядринцев повел её к ледоколу, оставил среди визга пил, уханья молотков, злобно шипящих огней, заострённых углов, о которые цеплялась её одежда. Ей казалось, Ядринцев умышленно ставит её под ужасные огненные водопады, заключает в жуткую клетку, заставляет танцевать на гвоздях, на раскалённой докрасна сковородке.
Вечером он повел её слушать отвратительного одноглазого пирата в красном мундире с чёрной повязкой. Пират что-то зло высмеивал, кого-то оскорблял, и этот кто-то ударом кулака вышиб его из кресла. Это испугало её, она не понимала, зачем Ядринцев повел её слушать ругань и видеть драку. Будущее, куда звал Ядринцев, изобиловало пиратами и ледоколами.
Теперь, в номере «Гельвеции», она собиралась на ночной карнавал к Лазуритову. Ей надлежало танцевать перед
